Чтение онлайн

— Я писал. Я написал из Секокени, но письмо, наверное, не дошло, — виновато сказал Эрнест. — Видишь ли, писать совсем не хотелось. Я был слишком подавлен с тех самых пор, как случился этот проклятый поединок.

— Ай, да брось, это был отличный выстрел! — перебил его Джереми. — Я и представить себе не мог, чтобы ты так стрелял.

— Отличный выстрел? Да знаешь ли ты, как это ужасно — убить человека таким вот образом? Мне часто снится в кошмарах его лицо и то, как он упал…

— Я говорю только о самом выстреле, — невинно заметил Джереми. — Меня не беспокоят всякие нравственные соображения и переживания, а вот что касается выстрела с двадцати шагов в таких трудных обстоятельствах — я считаю, это было отлично проделано.

— Послушай, Джереми, тут еще кое-что… Это о Еве… Понимаешь, я написал ей, но она так и не ответила на мое письмо… конечно, если только ты не привез мне ее ответ! — последние слова Эрнест произнес с надеждой.

Джереми осторожно покачал головой — она слишком сильно болела для резких движений.

— Увы, старик! Могу сказать только, что меня лично отпустило. С тех пор, как она меня отвергла, мне стало все равно. Я не говорю, что она права; просто меня бы это уже не заботило. Она могла бы повести себя иначе.

Эрнест тихо застонал и подумал, что голова у него, видимо, болит слишком сильно.

— Вот оно как получилось! Мне не хватило духу написать еще, я был слишком горд, чтобы писать ей. Чтобы все ей объяснить! Чтобы отпустить ее! Не собираюсь унижаться ни перед одной женщиной в мире, даже перед ней! — и Эрнест яростно взбил подушку.

— Я пока еще не так много знаю на языке зулу, — нравоучительным тоном заметил Джереми, — но уж два слова я выучил: хамба гачле!

— Это еще что такое? — сердито буркнул Эрнест.

— Это означает нечто вроде «расслабься и не принимай близко к сердцу», или же «посмотри, а потом прыгай», ну, или можно и так — «не спеши делать выводы» или просто — «не спеши». Выбирай любой — неплохие девизы, как мне кажется.

— Да, очень — но какое отношение они имеют к Еве?

— Самое прямое. Я сказал, что у меня нет от нее письма, но я же не говорил, что…

— Что?! — закричал Эрнест.

— Хамба гачле! — невозмутимо откликнулся Джереми, не сводя с Эрнеста пытливого взгляда своих темных глаз. — Я не говорил, что она ничего не передала.

Эрнест соскочил с кровати, дрожа от волнения.

— Что же она сказала?!

— Только одно: она велела передать, что она любит тебя всем сердцем.

Эрнест, разом ослабев, опустился обратно на кровать и закрыл лицо одеялом, а потом произнес совершенно загробным голосом:

— Вот дьявол! Почему ты сразу не сказал?

Потом он вскочил и принялся вышагивать по комнате, завернувшись в одеяло на манер плаща; он даже сшиб со стола кувшин с водой, но в смятении не заметил этого.

— Хамба гачле! — снова заметил Джереми, поднимая кувшин. — Где можно налить воды? Ну вот, а теперь я расскажу тебе все остальное.

И он рассказал Эрнесту все, включая историю о том, как мистер Плоуден получил встряску. В этом месте рассказа Эрнест довольно свирепо усмехнулся.

— Жаль, что там не было меня, чтобы врезать этому негодяю!

— Не волнуйся, я сделал это за тебя. Отвесил ему отличный удар, — отвечал Джереми, и Эрнест вновь усмехнулся.

Через некоторое время Эрнест заявил:

— Я не могу исправить все сразу — но я немедленно отправляюсь домой.

— Ты не можешь этого сделать, старина. Твой многоуважаемый дядюшка, сэр Хью, немедленно упечет тебя за решетку.

— Ах, черт, я совсем забыл о нем! Хорошо, тогда я напишу ей сегодня же.

— Вот это уже лучше. Теперь давай одеваться. У меня голова почти прошла. Проклятье, но все тело ломит! Все же это не шутка — сразиться с таким гигантом.

Однако Эрнест не ответил ему на это ни слова. Он, с его быстрым и бурным воображением, уже сочинял письмо Еве. За утро он придумал его полностью и записал, и то, что нас с вами может интересовать в этом письме, выглядело так:

«…Таково было, моя дражайшая Ева, состояние моей души и моего разума — в отношении тебя. Я подумал — и да простит мне Господь эти предательские мысли! — что ты, возможно, как и многие женщины, предпочитала любить меня в радости, но не в горе, а когда я попал в беду, решила оставить меня. Если это было так, я чувствовал, что не имею права возражать. Я написал тебе и знал, что письмо благополучно попало в твои руки. Ты не ответила, и потому я мог сделать лишь один вывод. С тех пор я молчал. Честно говоря, я и сейчас не понимаю, почему ты так и не написала мне. Но Джереми принес от тебя весточку, и я должен довольствоваться этим; без сомнения, у тебя есть веские причины так поступать, и я — также без сомнения — вполне удовлетворился бы ими, если бы знал, каковы они. Все дело в том, моя любовь, что я полностью и безоговорочно верю тебе. То, что ты считаешь верным и правильным для себя, так же верно и правильно для меня, что бы ты ни делала. Джереми рассказал мне довольно забавную историю о новом священнике, приехавшем в Кестервик, который, кажется, претендует на твою руку. Что ж, Ева, я достаточно тщеславен, чтобы не опускаться до ревности, хотя я и нахожусь в невыгодной позиции отсутствующего, хуже того — отсутствующего вынужденно и находящегося в стесненных и невыгодных обстоятельствах. Несмотря на это, я не верю, что мой соперник преуспеет. Однако если наступит день, когда ты, положа руку на сердце и глядя мне прямо в глаза, скажешь со всей честностью истинной леди, что ты любишь этого или любого другого человека больше, чем меня — в тот самый день и час я немедленно отпущу тебя. Пока же этот день и час не настал — а мне что-то подсказывает, что это так же невозможно, как то, что горный хребет, на который я смотрю сейчас, когда пишу эти строки, сдвинулся с места и похоронил под собой весь город, — я свободен от ревности, ибо знаю, что ты не можешь быть неверна своей любви.

О дорогая моя, дар, что мы с тобой разделили, достался нам не на дни, не на годы — навсегда. Я верю, ничто не сможет разлучить нас, и сама Смерть будет бессильна против этого дара. Я верю, что это чувство будет расти и крепнуть, расцветать каждый раз, как цветы по весне — только будет еще благоуханнее и прекраснее, чем они. Иногда мне кажется, что это чувство бессмертно и существовало всегда, еще до нас, на протяжении бесчисленных веков. Странные мысли приходят в голову человека в здешнем Высоком вельде, пока он едет по нему час за часом, день за днем, и свет солнца сменяет свет луны, дух великой Природы царит повсюду; человек начинает прозревать истину. Когда-нибудь я расскажу тебе об этом все. Впрочем, нельзя сказать, что я когда-либо был здесь в полном одиночестве, потому что, честно говоря, ты всегда со мной с тех самых пор, как мы расстались, — не было ни единого часа днем или ночью, когда бы я не думал о тебе, и мне кажется, что такой час и не настанет, пока одна лишь Смерть не убьет все мои чувства.

Даже в отчаянии и тоске любовь моя росла с каждым днем. День за днем становилась все сильнее, окрашивая мир в новые цвета; становилась все более живой и реальной, пусть и отличная от души и тела — но неразрывно связанная с ними, вплетенная в саму мою жизнь. Если какую женщину и любили так сильно, то эта женщина — ты, Ева Чезвик; если жизнь какого мужчины, нынешняя и грядущая, и лежала в ладонях женщины, то этот мужчина — я. Наша любовь — это крошечный бутон, который ты можешь отбросить прочь или уничтожить — а можешь лелеять его, пока он не расцветет и не принесет плоды, прекрасные настолько, что никакое воображение не в силах их описать. Ты — моя судьба, ты часть меня. Моя судьба переплелась с твоей и полностью зависит от тебя. Нет тех высот, которых я не достиг бы рядом с тобой, и нет той бездны, в которой я не утонул бы без тебя.

К чему же я все это пишу? Принесешь ли ты жертву мне — человеку, готовому отдать тебе всю свою жизнь — нет, уже сделавшему это? Жертва эта такова: я хочу, чтобы ты приехала сюда и вышла за меня замуж, ибо, как тебе известно, обстоятельства не позволяют мне вернуться в Англию, к тебе. Если ты приедешь, я встречу тебя на Мысе Доброй Надежды, и мы немедленно поженимся. Ах, разумеется, ты приедешь! Что до денег, их у меня достаточно — тех, что присылают из дома, но и здесь я могу заработать их столько, сколько понадобится и даже больше, так что это не станет для нас препятствием.