Чтение онлайн

– На самом деле, я историк. И впечатление о вас у меня сложилось... в точности такое, какого я и ожидала. Он явно почувствовал облегчение.

– Очень рад слышать. Эй, а что же, значит, я это... в какой-нибудь там учебник по истории попаду, или еще чего?

– Может, и еще чего, - непроизвольно пробормотала она.

– Моя фамилия - Кузька, - шепнул он, будто расставаясь с чем-то драгоценным и потаенным. - Кэ, у... Впрочем, вы же из вейсов, у вас проблем с правописанием не будет.

– Не должно быть.

– Михаил Кузька. Я живу на Четвертой планете Токугавы.

– Запомню. У меня отличная память на имена.

– Да уж лучше наверняка, чем у меня. Я - что, я - пехота. - Лалелеланг узнала старинное земное слово, которым солдаты-мужчины любили называть себя. Истинное его значение трудно было угадать под наслоениями психологического подтекста, образовавшегося за тысячелетия непрекращающихся войн.

– Вы только поспокойнее теперь. Ведь вы, кана... вы, вейсы, не так скоро выздоравливаете.

– Да, - пролепетала она. - У нас не такая мощная восстановительная система. Но ведь ни у кого из разумных существ ее нет. Он ушел, махнув на прощание гигантской ладонью, - примитивный, но все же впечатляющий жест... по-своему, по-грубому.

– Он очень не хотел, чтобы вы улетели с неверным о нем впечатлением, - сказала Умеки, подойдя к койке с гнездом. - Благодаря необычности обстоятельств, ему удалось получить достаточно длительное увольнение и дождаться вас.

– Я тронута. А теперь он куда отправится?

– Вернется в часть. Будет дальше воевать.

– Конечно, - пробормотала Лалелеланг. - Там ему будет хорошо.

Умеки с интересом рассмотрела самодельное гнездо посреди койки.

– А вы своего рода исключение, раз вам удалось пережить все, что с вами случилось. Любой другой вейс на вашем месте так и не вышел бы из кататонии, вероятно, уже никогда.

Лалелеланг приняла позу поудобнее.

– За многие годы я сделалась знатоком в этой области. И я разработала собственный комплекс упражнений - как физических, так и умственных, - позволяющий мне справляться с экстремальными ситуациями.

– И все-таки, - Умеки ненадолго умолкла. - Может, мне еще удастся с вами поговорить до отлета вашего челнока, а может, и нет. Я просто хотела бы сказать, что очень надеюсь, что вы получили здесь то, зачем приехали.

– Даже больше, чем я смела мечтать.

– Это точно. - Умеки мягко усмехнулась сама себе и отошла от кровати.

На полдороге к двери она остановилась и с полупоклоном указала на нее.

– Я не поняла, что означает ваш жест в контексте нашего разговора.

– Этот жест характерен для нашего племени, а не для всего вида, - объяснила Умеки. - Жест уважения к моим предкам. Из них многие были бойцами и поняли бы.

– Все ваши предки были бойцами, - отозвалась Лалелеланг. - Именно это и характеризует ваш вид.

– Ну, значит, я хотела сказать, что многие из них были профессиональными воинами, солдатами.

Лалелеланг тестом показала, что поняла разницу. Она еще очень о многом могла бы поговорить, многое обсудить с этой в высшей мере полезной женщиной, но она очень устала, мозг и тело были истощены. Она готова была улететь, да. Готова вернуться в мир и благодать знакомой обстановки утонченного Махмахара. Но при всем этом, какая-то извращенная, иррациональная часть ее существа готова была снова и снова пережить все это.

"Разница между преданностью и фанатизмом, - напомнила она себе, - измеряется диаметром зрачков." Она не стала просить зеркало. Она прикинулась спящей, но один глаз держала чуть-чуть приоткрытым, пока женщина-офицер не удалилась. Может быть, Умеки и ее гид, ее спасительница, но все равно, она прежде всего человек, и Лалелеланг не могла расслабиться, пока не осталась в комнате одна. Предосторожность эта не привела к угрызениям совести. Ведь нельзя доверять человеку, даже если кажется, что на него можно положиться.

Как можно доверять им, когда на протяжении всей своей записанной истории они сами себе не доверяли?

По возвращении домой ее не встречали ни фанфарами, ни праздничным салютом. Да и не отнеслась бы она благосклонно к таким откровенно безыскусным проявлениям. Но и остракизму ее как будто не подвергли. Просто у нее, как у единственного представителя расы, побывавшего в настоящем бою, возник уникальный статус. А это значит, что для нее потребовалось создать особую социальную под-нишу, в результате чего общения с ней одновременно искали и избегали.

Ее это не беспокоило. Она всегда была своего рода одиночкой, даже среди полагающейся сестринской триады, в которую входила. Подруги по триаде же одновременно огорчались, что она так мало участвует в общественной жизни, и радовались ее свершениям. Лалелеланг хотелось надеяться, что одно другое уравновешивает.

Самым непосредственным результатом ее экспедиции явилось то, что посещение ее презентаций утроилось - конечно, количественно, а не в плане энтузиазма. По мере же потускнения новизны впечатлений от ее путешествия, пропорционально упала и посещаемость. Она считала это неизбежным и только глубоко задумывалась над подоплекой того факта, что большинством новичков, приходивших на ее лекции, двигало извращенное любопытство, а вовсе не тяга к знаниям. Но даже и дилетанты волей-неволей из ее рассказов что-то должны были почерпнуть.

Это ее мало волновало, потому что основной упор она делала не на просвещение, а на научные исследования и публикации. Тем более, что прерогатива такая полностью совпадала с целями администрации. Преподавать может кто угодно, а вот переживания, о которых она одна могла распространяться, - единственны в своем роде и заслуживают гораздо большей аудитории.

Милостью одного-единственного путешествия, она стала ведущим экспертом в своей области.

Существовала горстка избранных специалистов, с которыми она регулярно обменивалась информацией, - несколько гивистамов и о’о’йанов, один юланец, да еще один собрат-вейс. Многие разделяли ее интересы, но ни одному не хватало ни откровенности, ни преданности делу, чтобы поддержать самые радикальные из ее гипотез. Лалелеланг знала, что временами ступает на опасную теоретическую почву, - туда, куда даже самые яркие и смелые ученые боятся заглянуть. Например, ее доклад на тему "Необоримая жажда крови, как основа традиционных развлечений" был не просто не принят, а откровенно не понят подавляющим большинством ученых. Они пытались разобраться с подобными предположениями абстрактно, что соответственно полностью низводило эффективность ее формулировок.

Лалелеланг старалась выработать исторический подход к сравнительному анализу человеческого поведения, но большинство ее коллег и корреспондентов не проявляли к этому направлению никакого интереса. И исправить это было нельзя. Как преданный сторонник эмпирического метода, она была безнадежно приговорена и дальше следовать по этому опасному пути.

Чем глубже она погружалась, чем пристальнее изучала, тем больше убеждалась, что находится на грани чего-то жизненно важного не только для нее, не только для своего народа, но и для всех народов Узора. Это было нечто настолько очевидное и, в то же время, настолько ускользающее, что весь Узор предпочитал этого не замечать, дабы не пришлось копнуть глубже. Еще одно боевое испытание могло все окончательно кристаллизировать, но к этому она готова не была. Воспоминания о ее предыдущем знакомстве с полями сражений были настолько свежи в памяти, настолько легко представали перед внутренним взором... Она подумывала некоторое время, не посетить ли ей Землю - колыбель Человечества, - но решила, что и для нее - со всеми ее специальными упражнениями и богатым опытом - есть предел разумного. Сама мысль о том, что она окажется в полном одиночестве на планете, целиком населенной людьми, каждый из которых психически неуравновешен, и, следовательно, она окажется объектом их всеобщего внимания и любопытства, была настолько пугающа, что даже как абстракция убивала эту идею в зародыше. Стоило ей подумать об этом, как ее начинало трясти и ей приходилось заниматься мнемоническими упражнениями, чтобы вернуть себе спокойствие.