Избранные произведения
Шрифт:
41
Ты предо мной все та же: узнаю Тебя в блестящем белизной наряде Среди толпы и шума… Вновь стою Я впереди и, прислонясь к эстраде, Цыганке внемлю, — тайную твою Ловлю я думу в опущенном взгляде; Упасть к ногам готовый, я таю Восторг в поклоне чинном, в чинном хладе Речей, — а голова моя горит, И в такт один, я знаю, бьются наши Сердца — под эту песню, что дрожит Всей силой страсти, всем контральтом Маши… Мятежную венгерки слыша дрожь! 42
Как в миг подобный искренности редкой Бывала ты чиста и хороша! Из-под ресниц, спадавших мягкой сеткой, Столь нежная, столь кроткая душа Глядела долгим взглядом… Если ж едкой Тоски полна и, тяжело дыша, Язвила ты насмешливой заметкой Иль хладом слов того, кто, пореша Вопрос души заветнейший, тобою, Твоим дыханьем девственным дышал, Твоей молился чистою мольбою, Одной твоей тоскою тосковал… О, как тогда глаза твои блистали Безжалостным, холодным блеском стали! 43
Да! помню я тебя такой! Но И блеск стальной очей, и хлад поклона — Все это было муками дано, Изучено в борьбе как оборона. Хоть быть иначе было не должно И не могло в тебе во время оно: С твоей душою кроткой суждено Тебе бороться было, Дездемона! И ты боролась честно!.. Из борьбы С задумчивым, но не смущенным взором Ты вышла — слава богу!.. До судьбы Другой души, зловещим метеором На небосклоне девственном твоем Горевшей мутным вражеским огнем, 44
Что нужды?.. Но зачем же лик твой снова С печалью тихой предо мной стоит… Зачем опять не гордо и сурово, А скорбно так и робко он глядит? Из-под ресниц слеза сбежать готова, Рука тревожно, трепетно дрожит, Когда язык разлуки вечной слово Неумолимо строго говорит. Опять окно и столик твой рабочий, Канва шитья узорного на нем, С печальным взором поднятые очи, И приговор в унылом взгляде том… И мнится — вновь я вижу с содроганьем, Как голову склоняешь ты с рыданьем! 45
Ты знаешь ли?.. Я посетил тот дом. Я посетил и тот другой, старинный, С его балконом ветхим, залой длинной И с тишиной безлюдною кругом… Тот старый дом, тот уголок пустынный, Где жизнь порой неслась волшебным сном Для нас обоих, где таким огнем, Такой любовью — под завесой чинной, Под хладной маской — тайный смысл речей Пылал порой, где души говорили То песнею, то молнией очей! Молил я, помнишь, чтобы там застыли Иные речи в воздухе на век… Глуп иногда бывает человек! 46
Я посетил… Отчаянная смелость Войти в сей мир оглохший и немой Минувшего, с душой еще больной, Нужда была. Но мне собрать хотелось, Прощаяся с родимой стороной, Хотя на миг сухие кости в целость, Облечь скелет бывалой красотой… И если б в них хоть искра жизни тлелась, В сухих костях, — они на вопль души Отозвались бы вздохом, звуком, словом, Хоть шелестом, хоть скрежетом гробовым, Хоть чем-нибудь… Но в сумрачной тиши Дышало все одной тоской немою, Дом запустел, и двор порос травою! 47
Заглохло все… Но для чего же ты По-прежнему, о призрак мой крылатый, Слетаешь из воздушных стран мечты В печальный, запустением объятый, Заглохший мир, где желтые листы, Хрустя, шумят, стопой тяжелой смяты; Сияя вся как вешние цветы И девственна, как лик Аннунциаты, Прозрачно-светлый догарессы лик, Что из паров и чада опьяненья, Из кнастерного дым и круженья Пред Гофманом, как светлый сон, возник — Шипок расцвесть готовящейся розы, Предчувствие любви, томленья грезы! 48
Аннунциата!.. Но на голос мой, На страстный зов я тщетно ждал отзыва. Уже заря сменялася зарей И волны бирюзовые залива Вдали седели… Вопль безумный мой Одни палаццо вняли молчаливо, Да гондольер, встряхнувши головой, Взглянул на чужеземца боязливо, Потом гондолу тихо повернул, И скоро вновь Сан-Марко предо мною Своей красой узорчатой блеснул. Спи, ангел мой…да будет бог с тобой. А я?.. давно пора мне привыкать Без любви по морю блуждать. (1857)
Вверх по Волге
1
Без сожаления к тебе, Без сожаления к себе Я разорвал союз несчастный… Но, боже, если бы могла Понять ты только, чем была Ты для моей природы страстной!.. Увы! мне стыдно, может быть, Что мог я так тебя любить!.. Ведь ты меня не понимала! И не хотела понимать, Быть может, не могла понять, Хоть так умно под час молчала. Жизнь не была тебе борьба… Уездной барышни судьба Тебя опутала с рожденья… Тщеславно-пошлые мечты Забыть была не в силах ты В самих порывах увлеченья… Не прихоть, не любовь, не страсть Заставили впервые пасть Тебя, несчастное созданье… То злость была на жребий свой, Да мишурой и суетой Безумное очарованье. Я не виню тебя… Еще б Я чей-то медный лоб Винил, что ловко он и смело Пустить и блеск, и деньги мог, И даже опиума сок В такое «миленькое» дело… Старо все это на земли… Но помнишь ты, как привели Тебя ко мне?.. Такой тоскою Была полна ты, и к тебе, Несчастной, купленной рабе, Столь тяготившейся судьбою, Больную жалость сразу я Почуял — и душа твоя Ту жалость сразу оценила; И страстью первой за нее, За жалость ту, дитя мое, Меня ты крепко полюбила. Постой… рыданья давят грудь, Дай мне очнутся и вздохнуть, Чтоб предать любви той повесть О! пусть не я тебя сгубил, — Но, если б я кого убил, Меня бы так не грызла совесть. Один я в городе чужом Сижу теперь пред окном, Смотрю на небо: нет ответа! Владыко боже! дай ответ! Скажи мне: прав был я аль нет? Покоя дай мне, мира, света! Убийцу Каина едва ль Могла столь адская печаль Терзать. Душа болит и ноет… Вина, вина! Оно одно, Лиэя древний дар — вино, Волненья сердца успокоит. 2
Я не был в городе твоем, Но, по твоим рассказам, в нем Я жил как будто годы, годы… Его черт три года искал, И раз зимою подъезжал, Да струсил снежной непогоды, Два раза плюнул и бежал. Мне видится домишко бедный На косогоре; профиль бледный И тонкий матери твоей. О! как она тебя любила, Как баловала, как рядила, И как хотелось, бедной ей, Чтоб ты как барышня ходила. Отец суров был и угрюм, Да пил запоем. Дан был ум Ему большой, и желчи много В нем было. Горе испытав, На жизнь невольно осерчав, Едва ль он даже верил в бога (В тебя его вселился нрав). Смотрел он злобою печальной — Предвидя в будущности дальной Твоей и горе, и нужду, — Как мать девчонку баловала, И как в ней суетность питала, И как ребенку ж на беду В нем с детства куклу развивала. И был он прав, но слишком крут; В нем неудачи, тяжкий труд Да жизнь учительская сели Все соки лучшие. Умен, Учен, однако в знаньи он Ни проку не видал, ни цели… Он даже часто раздражен Бывал умом твоим пытливым, Уже тогда самолюбивым, Но знанья жаждавшим. Увы! Безумец! Он и не предвидел, Что он спасенья ненавидел Твоей горячей головы, — И в просвещеньи зло лишь видел. Работы мозг лишил он твой… Ведь если б, друг несчастный мой, Ты смолоду чему училась, Ты жизнь бы шире понимать Могла, умела б не скучать, С кухаркой пошло б не бранилась, На светских женщин бы не злилась. Ты поздно встретилась со мной. Хоть ты была чиста душой, Но ум твой полон был разврата. Тебе хотелось бы блистать, Да «по-французскому» болтать — Ты погибала без возврата, А я мечтал тебя спасать. Вновь тяжко мне. Воспоминанья Встают, и лютые терзанья Мне сушат мозг и давят грудь. О! нет лютейшего мученья, Как видеть, что, кому спасенья Желаешь, осужден тонуть, И нет надежды избавленья! Пойду-ка я в публичный сад: Им славится Самара-град… Вот Волга-мать предо мной Катит широкие струи, И думы ширятся мои, И над великою рекою Свежею, крепну я душою. Зачем я в сторону взглянул? Передо мною промелькнул Довольно милой «самарянки» Прозрачный облик… Боже мой! Он мне напомнил образ твой Каким-то профилем цыганки, Какой-то грустной красотой. И вновь изменчивые глазки, Вновь кошки гибкость, кошки ласки. Скользящей тени поступь вновь Передо мной… Творец! нет мочи! Безумной страсти нашей ночи Вновь ум мутят, волнуют кровь… Опять и ревность, и любовь! Другой… еще другой… Проклятья! Тебя сожмут в свои объятья… Ты, знаю, будешь холодна… Но им отдашься все же, все же! Продашь себя, отдашься… Боже! Скорей забвенья, вновь вина… И завтра, послезавтра тоже! 3
Писал недавно мне один Достопочтенный господин И моралист весьма суровый, Что «так и так, дескать, ты в грязь Упал: плотская эта связь, И в ней моральной нет основы». О старый друг, наставник мой И в деле мысли вождь прямой, Светильник истины великий, Ты страсти знал по одному Лишь слуху, а кто жил-тому Поздравленья ваши дики. Да! Было время… Я иной Любил любовью, образ той В моей «Venezia la bella» Похоронен; была чиста, Как небо, страсть, и песня та — Молитва: Ave Maria stella! Чтоб снова миг тот пережить Той чистой страсти, чтоб вкусить И счастья мук, и муки счастья, Без сожаленья б отдал я Остаток бедный бытия И все соблазны сладострастья. А отчего?.. Так развилось Во мне сомненье, что вопрос Приходит в ум: не оттого ли, Что не была моей она?.. Что в той любви лишь призрак сна Все были радости и боли? Как хорошо я тосковал, Как мой далекий идеал Меня тревожно-сладко мучил! Как раны я любил дразнить, Как я любил тогда любить, Как славно «псом тогда я скучил»! Далекий, светлый призрак мой, Плотскою мыслью ни одной В душе моей не оскорбленный! Нет, никогда тебя у ног Другой я позабыть не мог, В тебя всегда, везде влюбленный. Но то любовь, а это страсть! Плотская ль, нет ли — только власть Она взяла и над душою. Чиста она иль не чиста, Но без нее так жизнь пуста, Так сердце мчится тоскою. Вот Нижний под моим окном В великолепии немом В своих садах зеленых тонет; Ночь так светла и так тиха, Что есть для самого греха Успокоение… А стонет Всё так же сердце… Если б ты Одна, мой ангел чистоты, В больной душе моей царила… В нее сошла бы благодать, Ее теперь природа-мать Радушно бы благословила. Да не одна ты… вот беда! От угрызений и стыда Я скрежещу порой зубами… Ты всё передо мной светла, Но прожитая жизнь легла Глубокой бездной между нами. И Нижний — город предо мной Напрасно в красоте немой В своих садах зеленых тонет… Напрасно ты, ночная тишь, Душе забвение сулишь… Душа болит, и сердце стонет. Былого призраки встают, Воспоминания грызут Иль вновь огнем терзают жгучим. Сырых Полюстрова ночей, Лобзанья страстных и речей Воспоминаньями я мучим. Вина, вина! Хоть яд оно, Лиэя древний дар — вино!.. Поделиться с друзьями: