Чтение онлайн

же, что с землемером.

А мужичок все говорил и говорил без конца:

– Площадь у нас хорошая. И номера хорошие, Селезневские.

И народ хороший, помнящий.

И все у него было хорошее: и жизнь и народ.

– Надо, видно, стучать,– сказал мужичок, остановившись

около какой-то стены. Он свалил чемоданы прямо в грязь и стал

кирпичом колотить в калитку.

– Ты бы потише, что ж ты лупишь так?

29

– Не беспокойтесь. Иным манером их и не разбудишь. Народ

крепкий. Что вы там, ай очумели все! Лошади есть?

– Есть...– послышался из-за калитки сонный голос.

– То-то вот,– есть! Переснете всегда так, что все руки

обколотишь.

– Пожалуйте наверх.

– Нет, вы мне приготовьте место в экипаже, я сяду, а вы

запрягайте и поезжайте. Так скорее будет...– сказал Андрей

Христофорович.

– Это можно.

– А дорога хорошая?

– Дорога одно слово – луб.

– Что?

– Луб... лубок то есть. Гладкая очень. Наши места хорошие.

Ну, садитесь, я в одну минуту.

Андрей Христофорович нащупал подножку, сел в огромный

рыдван, стоявший в сарае под навесом. От него пахнуло

пыльным войлоком и какой-то кислотой. Андрей

Христофорович вытянул на постеленном сене ноги и,

привалившись головой к спинке, стал дремать. Изредка лицо его

обвевал свежий прохладный ветерок, заходивший сверху в щель

прикрытых ворот. Приятно пахло дегтем, подстеленным свежим

сеном и лошадьми.

Сквозь дремоту он слышал, как возились с привязкой багажа,

продергивая веревку сзади экипажа. Иногда его возница,

сказавши: «Ах ты, мать честная!», что-то чинил. Иногда убегал в

избу, и тогда наступала тишина, от которой ноги приятно гудели,

точно при остановке во время езды на санях в метель. Только

изредка фыркали и переступали ногами по соломе лошади,

жевавшие под навесом овес.

Через полчаса профессор в испуге проснулся с ощущением,

что он повис над пропастью, и схватился руками за край

рыдвана.

– Куда ты! Держи лошадей, сумасшедший!

– Будьте спокойны, не бросим,– сказал откуда-то сзади

спокойный голос,– сейчас другой бок подопру.

Оказалось, что они не висели над пропастью, а все еще

стояли на дворе, и возница только собирался мазать колеса,

приподняв один бок экипажа.

30

Едва выехали со двора, как начался дождь, прямой, крупный

и теплый. И вся окрестность наполнилась равномерным шумом

падающего дождя.

Возница молча полез под сиденье, достал оттуда какую-то

рваную дрянь и накрылся ею, как священник ризой.

Через полчаса колеса шли уже с непрерывным журчанием по

глубоким колеям. И рыдван все куда-то тянуло влево и вниз.

Возница остановился и медленно оглянулся с козел назад,

потом стал смотреть по сторонам, как будто изучая в темноте

местность.

– Что стал? Ай, заблудился?

– Нет, как будто ничего.

– А что же ты? Овраги, что ли, есть?

– Нет, оврагов как будто нету.

– Ну, так что же тогда?

– Мало ли что... тут, того и гляди, осунешься куда-нибудь.

– Да осторожнее! Куда ты воротишь?

– И черт ее знает,– сказал возница,– так едешь – ничего, а как

дождь, тут подбирай огузья...

II

Николай писал, что от станции до него всего верст 30, и

Андрей Христофорович рассчитывал приехать часа через три.

Но проехали 4-5 часов, останавливались на постоялом дворе от

невозможной дороги и только к утру одолели эти 30 верст.

Экипаж подъехал к низенькому домику с двумя

выбеленными трубами и широким тесовым крыльцом, на

котором стоял, взгромоздившись, белый петух на одной ноге.

Невдалеке, в открытых воротах плетневого сарая, присев на

землю у тарантаса, возился рабочий с привязкой валька, помогая

себе зубами и не обращая никакого внимания на приезжего.

А с заднего крыльца, подобрав за углы полукафтанье и

раскатываясь галошами по грязи, спешил какой-то старенький

батюшка.

Увидев профессора, он взмахнул руками и остался в таком

положении некоторое время, точно перед ним было привидение.

– Ай ты приехал уж? Мы только собираемся посылать за

тобой. Почему же на целый день раньше? Ай, случилось что?

– Ничего не случилось. Я же телеграфировал, что приеду 15,

а сегодня 16.

31

– Милый ты мой! Шестнадцатое – говоришь?.. Это, значит,

вчера листик с календаря забыли оторвать. Что тут будешь

делать! Ну, здравствуй, здравствуй. Какой же ты молодец-то,

свежий, высокий, стройный. Ну, ну-у. .

Это и был младший брат Николай.

– Пойдем скорей в дом. Что ты на меня так смотришь?

Постарел?

– Да, очень постарел...

– Что ж сделаешь, к тому идет... Ниже, ниже голову,–

испуганно крикнул он,– а то стукнешься.

– Что ж ты дверей себе таких понаделал?..

– Что ж сделаешь-то...– И он улыбался медлительно и

ласково.– Да что ты все на меня смотришь?

Андрей Христофорович, раздеваясь, правда, смотрел на

брата. Полуседые нечесаные волосы, широкое доброе лицо

было одутловато и бледно. Недостаток двух зубов спереди

невольно останавливал внимание. А на боку было широкое

масляное пятно, в тарелку величиной. Должно быть, опрокинул

на себя лампадку. Сначала, наверное, ахал и прикрывал бок от

посторонних, а потом привык и забыл.

– Вот, братец, затмение-то нашло,– сказал он, кротко моргая

и с улыбкой потирая свои вялые, пухлые руки.

– Какое затмение?

– Да вот с числом-то.– И он опять улыбнулся.– Отроду со