Чтение онлайн

— Клянешься?

— Клянусь! — воскликнула она, торжественно простирая руку вперед.

Воспользовавшись случаем, я припал губами к ее руке; тогда я еще учился в семинарии. Потом, уже будучи в Сан-Пауло, я в один прекрасный день обнаружил, что совершенно забыл песню разносчика; с трудом припомнив мотив, я побежал к преподавателю, и он оказал мне любезность, записав ноты на клочке бумаги. Все это было проделано, дабы не изменить клятве. Но поверите ли, в ту ночь на набережной Глория, когда я побежал искать свои записи, я совершенно забыл и мотив и слова, однако сделал вид, что верен клятве; в этом-то и заключался грех, а не в забывчивости; такое с каждым может случиться.

Кому дано знать заранее, удастся ли ему сдержать клятву? Будущее покажет! Потому-то наша политическая конституция, превратившая присягу в простую формальность, глубоко моральна. Клятвы довели меня до греха. Конечно, нарушать соглашения — нечестно, но человеку, страшащемуся творца больше, чем ближнего, ничего не стоит соврать разок-другой, а потом очистить душу от греха. Не путайте чистилище с адом; ад — вечная погибель, а чистилище — это ссудная касса, которая берет в заклад все людские добродетели на короткий срок и под высокие проценты. Но сроки продлеваются, и в конце концов два-три добрых поступка искупают все прегрешения, большие и малые.

Теперь перейдем к эмбарго… Хотя, собственно говоря, зачем нам переходить к эмбарго? Видит бог, не очень-то приятно заниматься делами об эмбарго, а тем более рассказывать о них. Новые обстоятельства, о которых сообщил мне Эскобар, ровно ничего не меняли, я так ему и сказал.

— В самом деле?

— Да, почти ничего.

— Но все-таки они что-то значат?

— Прежние наши доводы достаточно убедительны. Выпьем лучше чаю.

— Время позднее.

— Ничего, садись поскорее.

Мы сели за стол… Эскобар поглядывал на меня недоверчиво, словно заподозрив, что я легкомысленно отнесся к сообщению, лишь бы избавиться от необходимости заносить его в дело, но такое предположение было недостойно нашей дружбы.

Когда он ушел, я поделился своими сомнениями с Капиту, она мгновенно разрешила их со свойственными ей находчивостью и остроумием, способными развеять грусть на самом Олимпе.

— Наверное, Эскобара расстроила история с эмбарго, — решила она. — Раз он пришел к нам в такой поздний час, значит, требования компаньона показались ему важными.

— Ты права, Капиту.

Слово за слово, я разговорился и о других своих колебаниях. Я был просто кладезем сомнений; они копошились во мне, словно лягушки в болоте, так что подчас лишали меня сна. Я сказал Капиту, что за последнее время моя мать значительно охладела к ней. Но Капиту нашла и тут хитроумное объяснение.

— Я ведь говорила тебе, это обычная выходка свекрови. Мамочка ревнует своего сына; потом ревность утихнет, донья Глория соскучится, и все пойдет по-старому. Не видя внука…

— Но мне кажется, мама охладела и к Иезекиилу. Когда мы с сыном приходим к ней, она обращается с ним не так ласково, как раньше.

— А вдруг она заболела?

— Навестим ее завтра.

— Хорошо… нет… ну что ж, навестим.

Мы отправились обедать к моей старушке. Теперь ее можно было так называть с полным основанием, хотя волосы ее мало поседели, а лицо сохранило свежесть; для нее наступила пора своеобразного расцвета, когда на смену молодости приходит зрелость… Но прочь меланхолию, не стоит распространяться о том, как мать встретила и проводила нас со слезами на глазах и почти не вступала в разговор. В остальном все шло как обычно: Жозе Диас рассуждал о прелестях брака, о политике, о Европе и о гомеопатии, дядя Косме — о своих болезнях, тетушка Жустина сплетничала о соседях или о Жозе Диасе, когда он выходил из комнаты.

Домой мы возвращались пешком, обсуждая мои сомнения. Капиту снова посоветовала подождать немного. Свекрови всегда так ведут себя. В один прекрасный день отношения наладятся. Утешая меня, жена становилась все ласковее. С этого дня Капиту удвоила нежность ко мне; когда я возвращался домой, она не ждала меня у окна, чтобы не вызывать во мне ревности, а встречала на верхней ступеньке лестницы; поднимаясь, я уже видел прелестное личико моей подруги и жены, веселое, как наше детство. Иногда с ней рядом стоял Иезекиил: он бросался ко мне на шею и покрывал лицо мое поцелуями.

Я пробовал выпытать у Жозе Диаса, отчего моя мать так переменилась к Капиту; он был изумлен. Ничего не произошло, да и что могло случиться? Он только и слышит похвалы «прекрасной, добродетельной Капиту».

— Теперь стоит мне услышать эти похвалы, и я тотчас присоединяюсь к ним; но вначале я ужасно смущался: Мне, всеми силами препятствовавшему вашей свадьбе, трудно было признать, что она оказалась истинным благословением неба. Какая достойная сеньора получилась из проказницы с улицы Матакавалос! Мы с ней относились друг к другу с предубеждением, но теперь все изменилось. А поэтому, сеньор, когда донья Глория хвалит свою невестку…

— Значит, мама хвалит ее?

— Да еще как!

— Но почему она так давно нас не навещает?

— Мне кажется, сеньора Глория страдает от ревматизма. В этом году погода стоит холодная… Твоей матери, должно быть, обидно, ведь раньше она день-деньской была на ногах, а теперь принуждена сидеть рядом с больным братом.

Это объясняло лишь то, почему мама больше не навещает нас, но не холодность и отчужденность, с которой она встречала нас у себя. Однако я не стал больше расспрашивать приживала. Жозе Диас попросил разрешения повидать «нашего маленького пророка» (так он называл Иезекиила), чтобы поздороваться и приласкать его, как обычно. На сей раз он изъяснялся на библейский лад (накануне он перелистал книгу пророка Иезекииля, как я потом узнал) и засыпал мальчика вопросами: «Как живешь, сын человеческий?», «Скажи мне, сын человеческий, где твои игрушки?», «Не хочешь ли сладкого, сын человеческий?»

— Что это еще за сын человеческий? — раздраженно спросила Капиту.

— Это выражение из Библии.

— Мне оно не нравится, — ответила она резко.

— Ты права, Капиту, — согласился приживал. — Трудно себе представить, сколько в Библии сомнительных выражений. Не обращай внимания на мои слова… Как поживаешь, ангел мой? Покажи, мой ангел, как я хожу по улице.

— Нет, — отрезала Капиту, — я стараюсь отучить его от дурной привычки передразнивать.

— Но у него так мило это получается. Когда он копирует мои движения, кажется, будто я вижу себя самого, только маленького. Однажды он сделал совершенно такой жест, как донья Глория, и получил в награду от нее поцелуй. Ну-ка, представь, как я хожу?

— Нет, Иезекиил, — вмешался я, — мама не хочет.

Мне и самому не нравились его повадки. Некоторые движения, особенно те, что были свойственны Эскобару, стали для мальчика привычными; в последнее время он перенял даже его манеру смеяться и поворачивать голову во время разговора. Капиту ругала сына. Но мальчик был проказлив, словно чертенок; стоило нам заговорить о другом, как он выскочил на середину залы и крикнул Жозе Диасу:

— Смотрите, вот так вы ходите.

Мы не удержались от смеха, я хохотал больше всех. Первой опомнилась Капиту, она прикрикнула на сына и, подозвав к себе, строго сказала: