Чтение онлайн

– Должна напомнить тебе, – прошептала Жозефина, когда они после вечерних молитв поднимались по лестнице, – что после посещения церкви твой велон… был сложен в коробке неаккуратно.

Но завтра он будет сложен как надо – ни одна жертва не будет чрезмерной!

В четверть девятого Люси наконец оказалась в своей келье – одна. Из ее груди вырвался глубокий вздох – вздох облегчения. Успешно завершив этот необычный день, со всеми его бедами, она почувствовала, как гора свалилась с плеч. Для Люси все это было странно и тяжело, и сам день тянулся бесконечно. Да, она встретилась с трудностями, но она их преодолеет. Никогда в жизни не допускала она поражения. И теперь не допустит. Она справится. Несколько мгновений она смотрела в окно, в таинственную тьму. Шел слабый дождь, и Люси почувствовала на щеке влагу, на миг приободрившись, – такой свежестью и свободой повеяло из сада. Потом устало разделась и залезла в постель. На бледном лице глаза ее казались большими и темными. Задув свечу, она улеглась.

Этим вечером не было слышно трелей соловья, но через тонкую стенку из соседней кельи доносился ритмичный храп Вильгельмины.

– А когда святой Бенедикт, – кротким голосом читала Эмилия, – молился в своей келье, к нему в ужасном обличье явился Сатана и, глумясь, сказал, что собирается навестить его чад за работой. Праведник встревожился и немедленно послал ангела предупредить братьев, чтобы были на страже. Не успел ангел прибыть на место, как от дьявольской силы рухнула стена, которую они строили, и насмерть придавила одного молодого послушника. Монахи страшно опечалились: пропали их труды и, более того, погиб их брат. Один из них побежал рассказать об этом Бенедикту, а тот спокойно велел принести юношу в келью. Однако юноша был так ужасно изувечен, что пришлось куски тела сложить в мешок. В таком виде принесли его святому, и он разложил части тела на коврике, где привык молиться простершись. Затем Бенедикт, отпустив всех и заперев дверь, стал умолять Господа, чтобы Он не позволил торжествовать Его врагу. Неожиданно воздух сотрясся от оглушительного раската грома. Части тела воссоединились, мертвый юноша ожил, вскочил на ноги и…

Ровный голос Эмилии раздавался в общей комнате для новициаток, где под присмотром Мари-Эммануэль собрались для духовного чтения двадцать женщин. Среди них была и Люси, она сидела в последнем ряду скамей без спинки, что окружали аналой. Да, период постулата для нее был окончен, платье заменено на монашескую одежду и белый велон, она перешла в часть монастыря, предназначенную для послушниц. Все это произошло после недавнего обряда облачения. Случились великие перемены – перемены, горячо принятые ею на той церемонии.

В подготовительный период она была, по собственному выражению, «ни то ни се». Эта мысль постоянно приходила ей в голову на протяжении нескольких месяцев постулата. «Это не жизнь монахини», – внушала она себе, принуждая себя приспосабливаться к тем обычаям, которые противоречили ее набожности. Все это было как формование модели, как подготовка к той жизни, которую Люси столь решительно избрала, – в этом она полностью отдавала себе отчет. Все же, несомненно, то было сложное время, и Люси постоянно напоминали о ее неумелости. День, когда она забыла отчистить уголки совка для мусора маленькой палочкой, специально предназначенной для этой цели; ужасный момент, когда она вошла в церковь без велона; тот случай, когда, заблудившись в саду, она случайно набрела на дорожку, где могли прогуливаться только монахини, и отступила, услышав гневный окрик: «Уходи! Уходи! Это запрещено!» – то были лишь некоторые промахи, происшедшие из-за ее неопытности.

Но отныне постулат остался позади. Теперь Люси носила монашескую одежду и велон, она несла послушание, у нее была книга со святым уставом, и перед ней открывался прямой путь к принятию обета!

– Ангелы, – звучал спокойный голос Эмилии, – сопровождали Бенедикта на его пути, и они вышли встретить его, ангелы-хранители бедных обманутых жителей. С безграничным ликованием воззвали они к блаженному святому, дабы тот прогнал духов тьмы…

Едва знакомая с французским языком, Люси тем не менее с пониманием следила за четко произносимыми словами. Затем помимо воли Люси отвлеклась от повествования, и дело не в том, что она ставила под сомнение чудеса доброго святого Бенедикта! Она верила в него! Это было чудо – наподобие чуда с хлебами и рыбами, хождением по водам или воскрешением дочери Иаира. Но все же Люси беспокоила смутная мысль о culpe [937] . Как и в постулате, здесь были свои обычаи, с которыми она должна была постепенно свыкнуться и со временем понять. Покаяние! Оно всегда происходило после чтения, и сегодня, в пятницу, послушницам предстоит не обычная исповедь, а обвинительный капитул, когда, стоя на коленях, они будут искренне каяться в прегрешениях, накопленных за прошедшую неделю.

Покаяние! Разумеется, оно необходимо – это часть устава, который надлежало приравнивать к слову Божьему, но все же, как ни странно, Люси не могла без внутреннего замешательства принимать его во всей полноте. Утром в часовне та же самая мысль не давала ей сосредоточиться на молитве, и Люси зря ломала голову над тем, что было столь очевидно придумано для ее пользы. Ну какие у нее есть основания для возражений? Ведь в публичном покаянии нет ничего такого страшного, что служило бы оправданием ее странному неприятию. Просто, до нелепого просто: нужно всего лишь перечислить нарушения устава. Но почему-то Люси смущала сама простота этого открытого суда. Никакого страха перед Божьей карой она не испытывала, мешала детская робость перед старшими и нечто, подрывающее все величие ее веры. Люси резко одернула себя: почему она не может отделаться от подобных мыслей? Она нахмурилась. Не следует так легко поддаваться сомнениям.

– Лицо Бенедикта сияло небесным светом, и крестьяне собрались вокруг и с благоговением слушали его…

В этот момент прозвонил колокол, и при первых властных звуках Эмилия, словно громом пораженная, резко остановилась в середине предложения. Это было восхитительно – безоговорочное подчинение уставу, и Мари-Эммануэль, как всегда внимательно наблюдающая за всеми, встала с кресла с прямой спинкой, в знак одобрения слегка наклонив голову. Покорную Эмилию уже успели оценить за ее добродетели.

Вслед за наставницей сразу же поднялись все остальные и затем в молчании преклонили колена перед статуей Святейшего Сердца Христа, стоящей на лакированной консоли рядом с аналоем.

Зазвучал гимн «Приди, Дух Творящий»:

После слова «аминь» настала короткая пауза для размышлений, потом наставница встала и пошла в соседнюю комнату, за ней цепочкой строго по старшинству последовали все прочие. Комната уже была подготовлена – посредине стояло единственное большое кресло, а вокруг него, как спутники планеты, полукругом располагались небольшие сиденья.

Направившись прямо к своему трону, Мари-Эммануэль с важным видом уселась, а послушницы стояли, каждая перед своим местом, ожидая разрешения сесть. Какое-то мгновение она смотрела поверх их голов, потом ее выразительный взгляд дал согласие. Послышалось негромкое шуршание, вновь наступила тишина, и опять все внимание оказалось прикованным к этой центральной фигуре. Люси ощутила в душе мятежное беспокойство, причиняющее ей такое огорчение. Наблюдая за Мари-Эммануэль, которая в тот момент бесстрастно изучала блокнот с записями провинностей, обнаруженных за прошедшую неделю, она захотела поскорее отвести глаза.

Она любит Мари-Эммануэль – должна любить и уважать ее – это безоговорочные вещи в Божьем доме. Однако, недавно сделавшись новициаткой, она по-прежнему испытывала смутную тревогу. Подобное предубеждение наверняка неуместно. Здесь все они сестры в объятиях Иисуса, они связаны друг с другом общей любовью, живут под одной крышей, и Люси всем сердцем желала отдавать и получать эту любовь.

Почему тогда ею владеет эта странная безотчетная уверенность, что между ней и Мари-Эммануэль никогда не будет взаимопонимания? Во время постулата Жозефина, отчитывая Люси за какую-либо провинность, улыбалась, но эта наставница, надменная и отстраненная, не улыбается никогда. Да, ее блеклые, все замечающие глаза холодны, она будто вовсе лишена человеческих эмоций, от нее веет ледяной невозмутимостью. Даже то, как она поставила себя в этом малозначащем судилище, говорит о ее суровости. Она осознает свой долг и сделает все для его исполнения. Если змея надо убить, она убьет его и сотрет изуродованный труп в порошок.

А сейчас, расправив головной убор характерным жестом красивых рук – Люси он был хорошо знаком, – наставница остановила взгляд на первой послушнице. Обвинительный капитул начался. Повисла напряженная тишина. Оглашения преступлений одни ожидали с нетерпением, другие – со страхом, кому-то нравилось это зрелище, кто-то едва его выдерживал. Впрочем, эта пустяковая интерлюдия вносила разнообразие в монотонную монастырскую жизнь.

– Начинай, – коротко приказала Мари-Эммануэль.

Тотчас же послушница бухнулась на колени, и под ударом ее тяжелого тела гулко отдались эхом половицы. Бодрая и невозмутимая, она механически затараторила: