Чтение онлайн

Пока же, без паники, но не без оттенка страха за наше общее будущее, можно констатировать: оказывается, для того, чтобы детей не насиловали в собственной семье и не убивали в родительском воспитательном порыве, чтобы им не продавали алкоголь и наркотики, чтобы они не бродили по ночам, как беспризорники – при живых и вполне благополучных родителях, чтобы им не предлагали развращающее их порно 24 часа в сутки по Интернету и ТВ, нужен закон. И только закон. А это значит, что моральная регуляция почти утрачена. Хочется сказать даже более жестко: мы явно присутствуем при тотальной дегуманизации европейского общества (это не только российская проблема).

Фактически речь идет об устранении этических начал из социальной жизни в целом. Нас долго убеждали и почти убедили, что и высокая мораль, и ее низменные стороны имеют равное право на существование. Мы почти смирились с этим, но если так пойдет и дальше, добром дело не кончится.

Известный австрийский психоаналитик, один из первых последователей 3. Фрейда – Вильгельм Штекель (1868–1940) пока не слишком известен российским специалистам, хотя его работы и исследования по многим проблемам носили пионерский и даже революционный характер. В частности, именно он обосновал, что мастурбация является естественной стадией формирования взрослой сексуальности, ввел понятие латентной гомосексуальности, исследовал фригидность и, развивая идеи Фрейда об инверсиях, ввел представления о том, что у каждого человека имеются свои, адекватные только ему, нюансы сексуального удовлетворения. Ему же принадлежит тезис о том, что наряду с любовью ненависть является одним из важнейших социальных чувств. Но чаще всего его имя упоминается в связи с введенным им для обозначения влечения к смерти понятия «Танатос». В последующем этот термин приобрел более широкое содержание и в настоящее время применяется для обобщенной характеристики любых деструктивных, то есть саморазрушительных, тенденций.

Перечень таких саморазрушительных тенденций чрезвычайно велик и постоянно расширяется. К ним обычно относят как преступления и суициды, так и склонность к суицидальным мыслям и суицидальному поведению, включая увлечение экстремальными видами отдыха и спорта, употребление алкоголя и наркотиков, курение, переедание, промискуитет, в том числе выбор деятельности и профессий, связанных с реальной опасностью или угрозой жизни, и т. д.

Вильгельм Штекель

В последние десятилетия особое распространение приобрело понятие аутоагрессии, под которым понимается любая активность, осознанно или неосознанно направленная на причинение вреда самому себе – физического или, что упоминается реже, психического. Формы причинения себе физического ущерба уже упоминались, но сюда же следовало бы отнести даже такие бытовые ситуации, когда в сердцах мы бьем кулаком по столу, причиняя себе боль, а также характерную для некоторых личностей склонность ввязываться в любую драку, даже не зная, почему и отчего она возникла.

Психическая аутоагрессия также имеет множество форм и индивидуальных вариантов реализации. В частности, к этой группе относятся самоуничижение, низкая самооценка, самообвинение, фиксация на чувстве вины и т. д.

Все это хорошо известно специалистам, но далеко не всегда привлекает их внимание и воспринимается с должным пониманием как феномены, требующие терапевтического воздействия. Чтобы патологическая составляющая этого феномена стала более понятной, мы вначале должны признать, что человеку, как и любому другому живому существу, вовсе не должно быть свойственным направлять агрессию на самого себя, так как это противоречит инстинкту самосохранения. Добавлю, что мне не удалось найти каких-либо сведений о наличии аналогичных саморазрушительных тенденций у представителей животного сообщества. И тогда мы должны признать, что самодеструкция является исключительно человеческим феноменом, а наше главное отличие от всех других существ – наличие психики и сознания, и, следовательно, именно эти психические структуры ответственны за все проявления аутоагрессии.

В психоанализе направление агрессии на себя (или обращение агрессии на собственную личность) рассматривается как защитный механизм. Чтобы это стало более понятным, проясним суть психоаналитической концепции, которая состоит в том, что самодеструктивное поведение является следствием перенаправления агрессии, исходно направленной на какой-то внешний объект, как правило, столь же любимый, как и ненавистный, или недостижимый для наказания (по объективным или моральным принципам).

Проведенные в начале XX века психоаналитические исследования случаев суицидов студентов венских университетов позволили сформулировать эту идею еще более ярко: «Себя не убивает тот, кто не хочет убить другого». Я думаю, что те, кому приходилось сталкиваться с суицидами и серьезно исследовать их причины, согласятся, что чаще всего в их основе обнаруживается любовный конфликт, в том числе между возлюбленными, детьми и родителями, между начальниками и подчиненными, а в последние десятилетия – между личностью и обществом. Точно по такому же сценарию также развивается интрапсихический конфликт при нарциссическом развитии личности. В частности, имеется в виду конфликт между «тайным идеалом своего Я» (между собой любимым) и реальным положением личности в существующей или складывающейся иерархии тех или иных отношений (то есть тем, как эта личность воспринимается и оценивается окружающими). Наиболее часто такие варианты аутоагрессии встречаются у студентов творческих профессий, и причины этого понятны. Молодые люди, которые на протяжении ранней юности («благодаря» родителям и/или учителям) уверовали в свою исключительность и талантливость (в обычной школьной среде), вдруг оказываются среди таких же, а в ряде случае – куда более талантливых сокурсников, и эта нарциссическая рана может оказаться непереносимой.

Штекелю также принадлежит идея о синдроме «веры в великую историческую миссию» (иногда именуемого как «комплекс Христа»). Раскрывая сущность этого синдрома, Штекель писал о том, что существует огромное множество людей весьма скромных способностей, которые в глубине души искренне верят, что им предназначена какая-то великая историческая миссия. И этот разрыв между страстно желаемой (в некотором смысле, патологической) потребностью стать исторической личностью и реальной возможностью для таких притязаний может приводить к самым трагическим последствиям. Самый яркий пример – Андрес Брейвик, который в 2011 году расстрелял 68 своих соотечественников. И нисколько в этом не раскаивается. Об этом знают все. Но далеко не всем известно, что до этого Брейвик составил 1500-страничную декларацию о том, как следует изменить современный мир. Сейчас эта декларация есть в Интернете и переведена почти на все европейские языки, включая русский. А кто бы стал читать этот опус, если бы Брейвик не совершил это ужасное преступление?

Андрес Брейвик

Вильгельм Штекель был первым, кто уделял особое внимание так называемым актуальным неврозам и указал на особую роль «актуальных психических конфликтов», один из вариантов которых был мной приведен выше. Здесь уместно сделать еще одно примечание. В психоанализе было обосновано, что механизмы, обусловливающие развитие психических расстройств, присутствуют в психике всех людей, но для их малигнизации (озлокачествления) обязательно требуется тот или иной актуальный конфликт, который должен превышать глубоко индивидуальный у каждого уровень переносимости собственных переживаний.

«Гермес смотрит, как тело Сарпедона уносят Гипноз и Танатос» (Сон и Смерть). Сторона А так называемого «Кратера Евфрония», краснофигурной древнегреческой чаши, выполненной гончаром Евкситием и художником Евфронием приблиз. в 515 г. до н. э.

Когда Штекель ввел понятие Танатоса, он сразу отметил огромное психическое напряжение, которое возникает в каждом случае соприкосновения не только со смертью, но даже с темой смерти. Рутинизация убийств и смерти, которая сформировалась в современном обществе под влиянием кинематографа и ТВ, конечно, наложила отпечаток на эту феноменологию. Но здесь следовало бы посмотреть глубже, и считаю, что можно с определенной уверенностью предполагать, что сама рутинизация этой темы в самом массовом из искусств является также вариантом психологической защиты, в частности, от тревожности и фрустрации, возникающих от любого соприкосновения с темой смерти.

Штекелю также принадлежат одни из первых описаний символических проявлений стремления к смерти в фантазиях пациентов, а позднее уже Фрейдом было постулировано, что идеи смерти обнаруживаются практически во всех фантазиях, мифах и сказках. Вряд ли требуются какие-то примеры – при внимательном прочтении это легко обнаруживается в любой самой детской сказке.

Весьма интересным является исследование Штекелем латентной гомосексуальности, которая уже в наше время приобрела характер некой общечеловеческой тенденции. В данном случае речь вовсе не идет о количественном росте лиц с нетрадиционной сексуальной ориентацией, гей-парадах или более толерантном отношении общества к этой проблеме. Еще в самом начале XX века Штекель отмечал, что вовсе не прекрасный пол проявляет склонность к новым и все более изощренным эталонам женской красоты. Причина в другом, отмечал он, а глубинная сущность проблемы состоит в том, что генетически заданная «округлость форм» и все прочие атрибуты женственности утрачивают свою сексуальную привлекательность для мужчин. Поэтому женщины вынуждены коротко стричь волосы и постоянно заботиться о том, чтобы вопреки своей природе, выглядеть тонкими и сухощавыми, похожими, скорее, даже не на нимфеток, а на мальчиков-подростков. Далее Штекель пишет, что женщины вынужденно отказываются даже от того, что на протяжении веков считалось их безусловным достоянием, – от стыдливости. Притом все это интерпретируется в рамках все тех же деструктивных тенденций развития современного социума и культуры, в частности, имеется в виду деструкция отношений между полами.

Сколько бы мы ни мечтали о личном бессмертии, пока существует только один вариант для реализации этого (безусловно, нарциссического) желания: обретение генетического бессмертия в детях. Но и в этом случае мы обнаруживаем неоспоримую правоту тех положений, которые были сформулированы в психоанализе более 100 лет назад. В частности, все большую распространенность приобретают идеи «child-free», то есть отказа от желания и возможности иметь детей лицами фертильного возраста. При обследовании современной германской популяции в некоторых регионах таких женщин и мужчин уже около 40 %. Аналогичное исследование, проведенное в Московской области, выявило сопоставимые результаты – 25 %.