Чтение онлайн

Но заканчивает Блюмин главу об австрийской школе необычно. «...Сопоставление учения математиков и австрийцев приводит нас к выводу, что, несмотря на наличие общей центральной ошибки о регулирующей роли спроса и предложения, математики дали значительно более глубокий анализ, чем австрийцы». Его методологическая критика здесь направлена не только на математиков, но и на австрийцев. Тем не менее, она исторически-конструктивна: коль скоро «вся экономическая система австрийской школы представляет собой развернутую теорию спроса и предложения» (курсив Блюмина), — теорию, которая насчитывает много лет, первенство австрийцев в разработке теории предельной полезности вполне может быть оспорено всей предшествующей историей науки, начиная с аббата Галиани. И не случайно, что в последующем развитии экономической теории важнейшее место среди построений австрийской школы заняла теория процента Бём-Баверка и выдвинутый им принцип «окольных методов производства»; как раз эти фундаментальные построения последовательно критиковались сторонниками объективистской теории ценности и распределения в целях создания собственных конструкций (Борткевич, Сраффа). Но важно даже не это, а то, что Бём-Баверк сумел сформулировать свою теорию капитала и процента после того, как скрупулезно и последовательно рассмотрел все предшествующие теории в историческом измерении (см. 1-й том «Капитала и процента» в настоящем издании под ред. проф. В. С. Автономова).

В таком устремлении Блюмина к анализу и исторических оснований, и логических предпосылок теории мы видим его силу как историка экономической мысли, его интуицию и образец для подражания.

Клюкин П.Н.

[47] Мы меньше всего останавливаемся на характеристике австрийской школы, ибо учение последней широко освещено в русской литературе. Остановимся на разрешении одного вопроса: можно ли австрийцев объединить в одну группу с математиками и англо-американцами?940 Австрийскую теорию обычно характеризуют как систему последовательного субъективизма. Действительно, основная особенность австрийцев заключается в их попытке всю теорию ценности построить на базе анализа абсолютных потребностей, т. е. потребностей, рассматриваемых независимо от рыночных цен. Поэтому можно сказать, что различие между австрийцами и другими течениями носит не количественный, а качественный характер. Это различие можно охарактеризовать как различие между последовательной, выдержанной и эклектической теорией. Нужно отметить, что такое противопоставление неверно. Австрийцы также не дают последовательного психологизма, они дают лишь видимость такой последовательности. По существу, австрийцы также являются эклектиками (см. вторую главу), но этот эклектизм выступает у австрийцев менее отчетливо. Тенденция дать такую видимость последовательного психологизма имеет известный смысл. Предварительно рассмотрим следующий вопрос, связанный с генезисом последовательного психологизма. Последний, если к нему присмотреться внимательнее, представляет собой весьма оригинальное или даже парадоксальное явление. Оригинальность этого явления заключается в том, конечно, что австрийцы оперируют с Робинзонадами. Робинзонады получили широкое распространение еще в XVII столетии. Маркс говорил о том, что «единичный и обособленный охотник и рыболов, с которых начинают Смит и [48] Рикардо, принадлежат к лишенным фантазии химерам восемнадцатого века»940. В этом отношении психологисты следуют лишь традициям, установленным в буржуазной политической экономии.

Между австрийцами и классиками имеется, однако, одно весьма существенное различие. Классики рассматривали Робинзона как типичного выходца из товарно-капиталистического общества; ограниченность исторического кругозора классической школы выразилась в том, что она не смогла представить себе другой формы производства, кроме капиталистической; психология изолированного рыболова или охотника поэтому рисуется как идентичная психологии капиталиста-предпринимателя. Австрийцы пошли по диаметрально противоположному пути. Они пытаются современных капиталистов представить в образе Робинзонов; они фактически идут слишком далеко в отрицании исторических границ капитализма; они отрицают даже существование его в тех условиях, где последний неограниченно царит. Они пытаются товарное хозяйство превратить в совокупность натуральных хозяйств. В то время как последние остатки натурального хозяйства терпят жесточайшие поражения и изгоняются из всех уголков земного шара, натуральное хозяйство находит себе последнее убежище, последний приют в экономической теории психологизма.

Эпоха наиболее полного господства товарной формы продукта характеризуется своеобразным «теоретико-экономическим романтизмом», попытками буржуазных экономистов превратить натуральное хозяйство в исходный пункт экономического анализа. В связи с этим наблюдается то интересное явление, что представители последовательного психологизма испытывают сильнейшие затруднения при объяснении явлений товарного хозяйства. Пока речь идет о натуральном хозяйстве, представители психологической школы кое-как сводят концы с концами. Но (хотя, как увидим ниже, и в этой области у них имеется много противоречий) как только они переходят к объяснению товарного хозяйства, они становятся в тупик. На сцену выступают всевозможные модификации законов субъективной ценности, которые, по существу, сводятся к аннулированию и ликвидации этих законов.

Указанная тенденция психологической школы находится, как будто, в противоречии с основными особенностями всякой вульгарной школы политической экономии. Ведь последняя, по характеристике Маркса941, представляет собой «не что иное, как дидактический, более или менее доктринерский перевод повседневных представлений действительных агентов производства». Между тем австрийская школа характеризуется как раз диаметрально противоположными чертами. Она чувствует себя бессильной всякий раз, как ей приходится сталкиваться с реальным капиталистом. Она меньше всего в состоянии дать теорию капиталистической мотивации. Получается столь парадоксальное явление, что типичнейшая, господствующая буржуазная экономическая школа меньше всего знает и хуже всего выражает психологию буржуазии. Между средним буржуа, дающим тон капиталистической экономике, и его экономическим идеологом существует значительная дистанция. Перед нами происходит своеобразное бегство психологической школы от капиталистического мира, от той среды, в которой живет, действует и мыслит современный буржуа. Теоретики-экономисты буржуазии пытаются удалиться из области капитализма или в царство примитивного натурального хозяйства, или в область социализма (как, например, Визер в своем [труде] «Der nat"urliche Werth»).

Чем объяснить все эти парадоксальные явления? Чем объяснить возникновение австрийской школы как последовательной экономической теории, [49] которая пытается все важнейшие экономические категории объяснить на основании общей теории потребностей? Чем объясняются все эти многочисленные экскурсии в область натурального хозяйства?

Теория последовательного субъективизма, по нашему мнению, может получить объяснение лишь на основании сопоставления теорий экономистов-математиков и австрийцев. Основное положение субъективизма, как мы видели, заключается в признании зависимости между ценами и субъективными процессами, — в частности, субъективными оценками. Но эти субъективные процессы, в свою очередь, определяются данными ценами. Поэтому математики столкнулись лицом к лицу с целым рядом логических кругов. Цены зависят от субъективных оценок, а последние — от цен. Для того чтобы избавиться от этих заколдованных кругов, математическая школа отказалась от каузального анализа и ограничилась исследованием взаимодействия между отдельными экономическими явлениями. Математика превратилась в средство избавления от порочных кругов, поскольку примат математического метода органически вытекает из замены каузального анализа исследованием функциональных зависимостей.

Последовательный психологизм у австрийцев играет такую же роль, как математические формулы (вернее, чрезмерное увлечение этими формулами) у математиков. Последовательный психологизм есть своеобразная попытка спасти теорию от логических кругов и в то же время создать видимость причинного объяснения. Хотя австрийцы основное внимание обратили на разработку субъективной теории ценности, хотя субъективная теория ценности обычно представляется как исходный пункт экономического анализа австрийцев, фактически эта теория играет лишь вспомогательную и подсобную роль; эта теория нужна австрийцам для обоснования и подкрепления их теории объективной ценности. Последняя, как известно, утверждает, что цены определяются субъективными оценками. Перед теоретиками встает затем вопрос о создании такой теории субъективных оценок, которая не базировалась бы на рыночных ценах. В поисках этой теории австрийцы вынуждены были удалиться в область натурального хозяйства. Ибо последнее хозяйство не знает никаких цен, никаких рыночных категорий. Поэтому австрийцы начинают свой анализ с рассмотрения изолированного хозяйствующего субъекта, который пытается дать субъективную оценку имеющемуся у него запасу благ. При этом происходит полная абстракция от всякой возможности вступления в меновые связи, от возможности продажи данного товара и купли другого и т. д. Когда австрийцы приступают к исследованию «робинзоновской» экономики, они забывают о существовании рынка, цен и т. д.

Субъективные оценки в таком изолированном потребительском хозяйстве зависят только от полезности. Отсюда получается вывод, что цены зависят исключительно от индивидуальных потребностей. Индивидуализм, примат потребления, неисторизм — таковы особенности последовательного субъективизма, т. е. учения австрийцев. Но, как верно заметил Ледерер,942 австрийцам не удалось элиминировать совершенно субъективно-социальный и производственный момент. В теории производительных благ, с заднего крыльца, в теоретическую систему австрийцев вливается производственная струя. Субъективная оценка и цена предметов потребления определяются субъективной оценкой и ценой производительных благ. Правда, австрийцы пытаются спасти примат потребления путем так называемого закона Визера, но последний, как нами выяснено во второй главе, основан на целом ряде произвольных допущений. Даже если признать правильность этого закона, т. е. зависимость оценки и цены производительных благ от оценки и цены предельного продукта, то и в этом случае нельзя отрицать, что количество предельного [50] продукта находится в зависимости от производственно-технических условий. Последние, наряду с субъективными моментами, выступают как равноправный фактор, определяющий средний уровень цен. Австрийцам удается построить монистическую теорию цены лишь на основе целого ряда произвольных построений.

Точно так же, когда австрийцы приступают к объяснению цены, им неизбежно приходится сталкиваться с социальными моментами. Нельзя объяснить обмен, оставаясь на строго индивидуалистической полиции. Обмен накладывает сильнейший отпечаток на психологию участников обмена. Предельная полезность товара зависит от количества потребляемого товара, а последнее, в свою очередь, зависит от цены данного товара. Следовательно, устанавливается зависимость между ценой и предельной полезностью. Любопытно, далее, отметить, что в теории цены австрийцев понятие субъективных оценок претерпевает трансформацию. В теории субъективной ценности, анализирующей изолированное хозяйство Робинзона, субъективные оценки и предельная полезность рассматриваются как категории, которые исключительно зависят от интенсивности индивидуальных потребностей и величины запаса благ. В теории объективной ценности субъективные оценки выступают, однако, в новой роли. Они выступают как максимальные цены, которые покупатель согласен уплатить за данную единицу товара, или как верхний предел повышения цен. Таким образом, субъективные оценки рассматриваются как ценностные категории, тесно связанные по своей природе со всей системой рыночных цен (поскольку максимальные цены за данный товар зависят от цен других товаров и от общей платежеспособности покупателя). Понятие субъективных оценок в процессе теоретического анализа претерпевает известную трансформацию. Нужно дальше отметить, что дуалистическое понимание субъективных оценок (как максимальных цен и как предельных полезностей) наложило отпечаток не только на теорию цен австрийцев, но и на их теорию субъективной ценности. Возьмем основной принцип учения австрийцев о регулирующей роли предельной полезности.

Этот принцип носит ярко эклектический характер. Он не может быть приложен ни к условиям товарного хозяйства, поскольку в последнем субъективные оценки определяются рыночными ценами, ни к условиям натурального производства, поскольку в последнем решающую роль играют трудовые затраты, определяющие значение и роль отдельных произведенных благ, ни, наконец, к условиям изолированного потребителя, который владеет определенным запасом благ, неизвестно откуда и каким способом полученных. Когда австрийцы утверждают, что ценность предельного блага определяется его полезностью, они за основу берут способ оценки в натуральном хозяйстве, в котором притом отсутствует производство: когда же они выдвигают положение, что субъективная ценность всех благ, принадлежащих к данному запасу, равна между собой, причем для определения ценности каждого из благ достаточно определить ценность одного блага и распространить эту ценность на все остальные, то они вводят совершенно новые мотивы, имеющие место лишь в товарном хозяйстве. Последнее, действительно, предполагает, с одной стороны, равенство цен всех однородных товаров на рынке в каждый данный момент; а, с другой стороны, регулирующую роль одной какой-либо группы товаров, которая производится при общественно-необходимых, нормальных условиях. Поэтому цены всех товаров равны, причем цена товара, производимого в нормальных условиях, определяет цены всех остальных товаров. А так как субъективные оценки определяются в товарном хозяйстве ценами, то каждый, зная субъективную оценку одного какого-либо товара, может определить субъективную ценность всех однородных товаров. В другом положении находится изолированный потребитель, владеющий запасом каких-нибудь однородных [51] благ. Если он определит значение для себя одного какого-нибудь блага и ту полезность, которой он может лишиться в случае утери этого одного блага, то из этого не следует, что каждое из благ, принадлежащих к запасу, в одно и то же время, при одних и тех же условиях, будет представлять одинаковую ценность, равную наименьшей полезности. Ибо, когда речь идет о зависимости от каждого блага, то предполагается возможность утраты не одного блага, а каждого блага. Иными словами, потребителю приходится учитывать полезность всего запаса и какими-нибудь методами выводить отсюда ценность отдельных благ или частей запаса. В товарном обществе основной является цена одного блага, а производной — цена всего запаса, и точно такой же характер имеют субъективные оценки; в натуральном потребительском хозяйстве (где исключается возможность производства и, следовательно, замены утерянного блага другим, новым благом) роли меняются и в качестве основной выступает оценка всего запаса, а производной — оценка отдельного блага, как нами более подробно выяснено во второй главе.