Чтение онлайн

Мальчик послушал разговор, взял ручку и сказал:

— Я! Учительница сказала: «Куда пошел? И где окно?»

— Что-что? — удивился я.

— «Куда пошел? И где окно?» — радостно повторил мальчик.

Ах, он учится в школе русскому языку и показывает нам свои успехи!

— Кто заставляет его работать? Родители?

Все быстро менялось. В окно уже виден закат на летном поле. Мальчик устал, ему хотелось спать. Но он менял свои подносы и показывал, как они разрисованы. Иногда он звенел подносом. Проходя мимо нас, всегда говорил:

— «Куда пошел? И где окно?» — И смеялся.

— Я этих слов никогда не забуду, — говорю. — Такие смешные слова! Подходят во всех случаях.

Теперь самолеты один за другим взлетали. Мы плохо слушали объявления. Мой друг показал на взлетающий самолет и сказал:

— По-моему, наш самолет взлетел.

— Не может быть, — говорю я, смеясь. — «Куда пошел? И где окно?»

Да, так и есть, самолет улетел, а мы остались.

— Привет! — сказал друг. — Наш багаж в самолете, а мы с тобой здесь, черт бы побрал!

— «Куда пошел? И где окно?» — повторил я слова мальчика, и мне казалось, в словах много смысла, сплошной глубокий смысл, такой глубокий, что дальше уж некуда. Все быстро меняется, а слова остаются незыблемо.

Все действительно быстро менялось.

Мы с другом улетели тогда другим рейсом.

С тех пор тоже все изменилось.

Друга нет.

Сижу я один и думаю: «Куда пошел? И где окно?..»

Надел шляпу, пальто и собрался идти. Посмотрел в зеркало, шляпу поправил и глаз почесал. Потом снял шляпу и снова надел, чтобы она, значит, лучше сидела. И пошел.

— Ты чего все забываешь? — окликнула из кухни соседка. — Чайник поставил и забыл.

— Какой чайник? Ах, да! — Ведь и вправду он чайник поставил.

Подошел к плите, газ выключил, отставил в сторону чайник. Чай пить не стал, потому что одет, идти собрался.

Один раз забыл второй носок надеть, весь день проходил, заметил, когда снимать пришлось.

— Я пошел, — говорит.

— Ну, будь здоров, — говорит соседка.

— Я вполне здоров, — говорит он и смотрит на соседку.

— Чайник забыл, — говорит соседка.

— Почему вы думаете: я нездоров? — спрашивает он.

Она кивает на чайник.

— Как хочешь думай, — говорит она.

Что-то смутное приходило в его голову, уходило, возвращалось, расплывалось. Но четкого ничего не было. Одна мыслишка проскочила, не такая уж важная, он ее тут же забыл. Потом еще мелькнула, он и эту забыл.

Соседка, видно, раздумывала. Она муторно на него посмотрела, будто он нездоров, а он на нее смотрит, будто она нездорова. Посмотрели, поняли и в разные стороны пошли.

Он вспоминает год, число, месяц, чтобы ничего не перепутать.

Нет, нет, он ничего не путает, знает, какой сейчас год, число, месяц. Улыбнулся самому себе и вышел на улицу.

На улице жаром охватило, он снял шляпу, держит в руке, другой рукой размахивает. У него так часы заводятся, они с подзаводом, баланс амортизирован. Часы — уточнять время: год, месяц, число. Скрип внутри часов прекратился, завелись. В это время он уже мимо садика проходил по направлению к главной городской магистрали. В садике карусели: кони, слоны, дети, музыка. Взрослые стоят над детьми и смотрят, на лицах улыбки.

И три-ли-линь! Три-ли-линь! Хорошо, как в детстве!

Эх-о-о-о! У него в детстве то же самое было. Тоже был садик, и он там с утра рылся в песке. Совочком копал песочек. Ведерко наполнял. Строил из песка домик.

Потом в школу повели. В институт пошел. После — в армию.

Женился — и вот тебе семья: жена и двое белокурых детишек, с одной стороны. С другой стороны — трудовой коллектив.

Все шло как в тумане, само собой. Не им обусловлено, обстоятельствами. Наверно, так и надо было, кто знает. Родители философии не учили. Теперь это пройденный этап, ничего не выжмешь из пройденного этапа.

А вышло что? Трудовой коллектив и семья требовали непрерывной отдачи. Ничего неожиданного нет: мир любит, когда ему от себя добавляют, и отчаянно сопротивляется, когда от него начинают брать.

Но было бы что отдавать. В семье своих родителей он был третьим ребенком, и ему, как он сам считал, достались одни недостатки. Позже он понял, когда своих детей заимел, что дети всегда считают себя обделенными. А не дай бог что пообещать, да не дать, — запрезирают.

А что взять с родителей? У них что и было, все устарело. А что делать тем, которые с роду не знают родителей? Ведь их число растет год от года на вполне законных основаниях. Не лучше ли быть без роду, без племени — независимо, свободно, хорошо?

Он пробовал отдавать. С утра до вечера преподавал, как когда-то его отец, по стопам которого пошел. Домой уходил, пошатываясь от усталости. Немало зарабатывал. Но все тонуло в семье, как в омуте. А усталость накапливалась.

Один раз вместо воды пришлось выпить стакан вина. И усталость как рукой сняло — чудесно, вот так открытие!

С тех пор вместо воды вино практиковал. Однажды вместе с вином явилась шальная мысль: сколько можно преподавать, как бы не запреподаваться. Отец-то у него на руках умер от этого раньше времени. А дальше пошло: урок проспал, другой урок пропустил. И от этого ему не труднее, а легче — тоже ничего себе открытие.

Жене стал не нравиться винный запах. Оскудевала зарплата. Еще бы понравилось: всем им давай-давай. А ему себя жалко…

Скоро в семье и в трудовом коллективе его сочли несостоятельным. Сопротивляться было бесполезно — где там! — всех много, а он один. Какие бы конструкции ни возводил в свою пользу, все тут же обрушивались на него самого. Значит, покориться? Покорно на работу ходить?

Он предпочел одиночество. Оттого времени у него осталось стойкое впечатление, что много и хорошо работать — трудно.

Как известно, одиноким предоставляется общежитие. Там он и обосновался.

Чувства, конечно, разодраны в клочья, от этого боль нестерпимая. В комнате, где он спит, он не замечает того, что в ней есть, и того, чего в ней не хватает. Душевная боль, дни, ночи, голоса, фразы опутывают с головы до ног. По прямой логике — можно тут же и умереть. Но он, еще когда от всех уходил, понял, что с прямой логикой ему не справиться никогда. И тогда мысль его в обход пошла. Человек не зря рождается с мозгом. Мозг для того, чтобы мысли излучать волнами, лучами, частицами, как бы там ни было, но это есть жизнь. Душевная боль — неизвестно что. Ее не вынешь из кармана и обратно в карман не положишь. Если от нее не умрешь, она сама пройдет. А раз пройдет, значит, взять ее себе на вооружение — это ли не открытие! Боли может вообще не быть. Но кому надо, тот найдет. Человеку всегда может быть от чего-то больно. Если неотчего, он найдет, за что себя пожалеть. В умелых руках душевная боль может стать нищетой и богатством, уродством, благородством и удовольствием. Жалеть себя приятное дело, если хотите знать. Вся жизнь может стать погоней за удовольствием. И не обязательно объяснять. Без слов оно даже лучше получается: как-то значительнее, сложнее, выразительнее. Если бывает, что человек поет без всякого слуха и голоса, а слушать интереснее, чем бельканто, то так и тут.