Избраное
Шрифт:
— Опять, дорогая, поднялись цены на сальварсан. Дай мне воды! Страшно, куда его столько идет. Все иностранные моряки им торгуют. Готовы закупать его килограммами. Нынче едва нашел семьдесят граммов новокаина, весь арсеноль, весь йодоформ. Мир болен сифилисом. Пусть его. Японии от того не хуже.
Так говорил отец Аратоки.
Пришло время отдавать в колледж. Теперь мальчика не годилось отдавать в портовую школу. Старший Аратоки обязательно хотел отдать сына в такой колледж, где учатся дети аристократов и богачей. Он отдал его в Высший мужской колледж для детей промышленников, знаменитый тем, что в нем учился один из племянников виконта Ямамото.
Круглый снисходительный директор колледжа говорил старшему Аратоки:
— Вы понимаете, что мы принимаем детей с большим разбором. Виконт Ямамото справляется самолично о том воспитании, которое мы даем. У нас ведь учится его племянник.
Аратоки учился хорошо. Он стыдился того, что отец его дрогнет, и, когда товарищи спрашивали о семье, говорил: «Мой папа — богатый промышленник». Товарищам приносили во время завтрака сандвичи и ростбиф. Аратоки с каждым годом все больше смущался, когда в перерыв у дверей школы появлялась старуха-служанка, еще издали расспрашивая детей: «Где мой Аратоки?» — и приносила в плетеном ящичке «бенто» — простонародный завтрак с морской капустой, вареным рисом, соей.
Аратоки старался дружить с самыми заносчивыми, богатыми товарищами. У него был счастливый характер. Обиды не оставляли на нем следов. Он быстро забывал. Стоило накормить его завтраком, взять в театр в собственную ложу, угостить куском ананаса, — Аратоки улыбался, лез в дружбу, забывал грубости. Его считали мягким, теплым, добросердечным, отзывчивым.
Он был не последним в военных занятиях, на спевках патриотического кружка, в военно-спортивных играх. Занимался не очень прилежно, но был способным. Быстро, но не глубоко схватывал. Ходил в гости к богатым товарищам.
Иногда он писал короткие, но выспренние упражнения по отечественной литературе. Учитель хвалил его за хороший почерк, говорил, тыкая пальцем в аккуратные иероглифы:
— Вы мало увлекаетесь духом, слишком много внешностью мира. Ученость Запада, мои почтенные, лежит в плоскости внешне-материальной. Что касается до области изящной, изысканной литературы и нравственного учения, то Запад этого не имеет.
Но мальчик и его друзья предпочитали область «внешне-материальную». Катались на рикшах за город, к теплым серным ключам. Пускали на школьном спортинг-поле модели планеров. Играли в бэз-болл. Зимой ходили в горы на лыжах. Еще няньки по утрам отводили их в колледж, а они уже компаниями посещали дешевых женщин.
Умерла его мать, — ему было тогда пятнадцать лет, носил дома белое, траур. Говорил приглушенным голосом. На самом деле не слишком горевал, думал о кинематографе, о прогулках на ключи, об отметках в школе. Был рад, когда кончился казенный срок грусти и можно было снова улыбаться, громко говорить.
В это время он стал сознавать себя. Он заметил, что в нем мало похожего на людей, о которых говорится в школьных поучениях. «Да, я благоразумный человек, я обыкновенный человек, и все люди такие, они только лгут или скрывают это».
Кончив колледж, он не болтался долго без дела. Другие товарищи одинакового с ним имущественного положения или помогали отцам, работая за конторкой, на складе, подручными, или трудолюбиво зубрили, надеясь наукой выколотить себе карьеру. Загадывали далеко на будущее, мечтая из адвокатских писцов стать министрами.
Аратоки несколько раз вежливо улыбнулся, несколько раз снес унижение, поехал вместе с восемнадцатилетним племянником Ямамото справлять гражданское совершеннолетие, был представлен виконту. И вот он оказался учеником авиационной школы, академистом, членом касты, куда приняты только дети высшего офицерства. И вот — уже чин капитана…
Счастливец, Аратоки! Молодец-парень, Аратоки!
Опять земля уходит с востока на закат, Наполненная сором и шорохом ростков, Опять по ней гуляют, как двадцать лет назад. Волнистый серый ветер и тени облаков. Твой облик затерялся в толпе растущих лиц, Твой голос еще слышен сквозь мрак густых плотин. Все странно изменилось от чрева до границ, И только ты остался попрежнему один. Ты выброшен на берег. (О жалостный улов! — В мои невод затянуло мешок твоих костей, Набитый скучной дрянью давно угасших слов, Любви, тоски, сомнений, опилками страстей.) Ты равнодушен к миру, и мир тебя забыл. Он движется — и баста! А ты упал — и мертв. И кто теперь запомнит, кем стал ты, что ты был, — Ни рыба и ни мясо, ни ангел и ни чорт.Глава двадцатая
ОЗАРЕНИЕ
В Особой секции появились начальник воздушного гарнизона и подполковник Садзанами. Капитан Момосе сидел за сводками в своем кабинете.
— Благодарю вас.
— Да, поздравляю. Решительная победа. Бандитизм в районе Кентаи можно считать истребленным.
Рассказав о катастрофе с самолетом и о спасении капитана Аратоки, они хотели уходить.
— Стойте, господа, с вашего разрешения могу ли я просить вас о совместном докладе с кионсанской Особой секцией нашему правительству?
— Вот как?
— Как вы смотрите на истоки бандитского движения?
Господа воздушные офицеры никак не смотрят на бандитское движение. Обыкновенные мужики корейцы — эти бандиты. Такой же точки зрения до оих пор держался и капитан Момосе, в своих разработках довольно четко выявлявший причины крестьянских возмущений для каждого отдельного случая.
Но сейчас его охватило состояние какого-то волнения, я бы сказал — озарения. Мысли мучительно повторялись в нем, и он чувствовал, что вот-вот ухватит нужное ему.
«У удачников не болят зубы, господин Момосе… К чему приводят ваши сводки?.. Правительство ждет от нас с вами широких обобщений»…
«Будь приснопамятна Хираока госпожа, как листья лотоса бросившая голос свой в озеро смерти!..»
— Я должен сказать вам, что в последние месяцы Особая высшая секция имела дело с печальным явлением, борьба с которым завершилась только сегодня. Близорукому взгляду могло казаться, что в отдельных бандитских вспышках мы имеем дело с простым проявлением невежественного крестьянского недовольства, непонимания того, что распоряжения правительства могут служить исключительно ко благу туземцев. Так думали и мы, но в последнее время мы имеем… эээ… оказывается, как бы сказать, заговор…
— Какой же это заговор, капитан?
— Какой это заговор? Это… эээ… Это иностранный заговор, направленный против японского духа… (Он нашел настоящее слово.) Мы уже давно стали замечать, что из-за границы, например из Китая, даже в верноподданную туземную среду идут и идут чужеродные веяния… Я бы их назвал, с одной стороны, христианско-анархическим, с другой стороны, коммунистическим влиянием.
— Вот как?
— Если бы не принятые нами меры, в нашей области могли бы повториться под влиянием злонамеренной агитации, повториться всекорейские события тысяча девятьсот девяностого года. На этот раз, однако, японский народ, и особенно надо сказать об офицерстве воздушного флота, встретил врагов грудь к груди и проявил изумительное самопожертвование…