Горцы с Памира, Каратегина и Дарваза, высокие, бородатые, медленные в движениях, заметно выделяются среди жителей долины. В устной поэзии советского Таджикистана горцы занимают особое место. Они создали свой жанр «стихов удивления», в которых горец впервые рассказывает о долинах и о социалистическом строительстве бывшей Восточной Бухары.
Собирая и переводя песни, таджиков, мы прежде всего столкнулись с рядом песен рабочих хлопкоочистительных заводов, вернувшихся из долин в родные горы, с песнями долинных колхозников, распеваемыми во время хлопкового сева и уборочной кампании, с протяжным припевом «додай» и «вай-джон», с песнями, отражающими борьбу трудового дехканства с контрреволюционным басмаческим движением.
1. ЗАПЕВКА
И Самарканд и Кандагар — я видел,И сон пустыни и базар — я видел,И треть Мухаммедова мира [7] — видел,И снег высокого Памира — видел.Копал канавы и лепил кувшины,На спину гор втаскивал хурджины [8] ,И по тропе, хромая к перевалу,Я доходил до каменной вершины.Но никогда такого чуда я не видел,Как Дюшамбинская железная дорога [9] .
7
Треть Мухаммедова мира… По определению старинных персо-арабских географов — это совершенно точное политико-географическое понятие. «Треть мира составляют пять великих оседлых стран мусульманства — Турция, Персия (с частью Афганистана), Хорезм, Бухара и Индия». В представлении современного советского таджика понятие трети мира может иметь исключительно риторическое значение.
8
Я втаскивал хурджины на перевал… На тропинках Верхнего Таджикистана часто можно встретить отряды крестьян, гуськом бредущих вверх с тяжелым хурджином (переметной сумой) за плечами. Они заносят товары в такие места, куда ни арба, ни вьючная лошадь не могут проникнуть. В разделе Дороги «Народно-хозяйственного плана ТаджССР» намечено проведение в первую очередь удобных путей в эти места.
9
Дюшамбийская железная дорога… Лондонский «Таймс», сообщая в 1939 году о постройке железной дороги до Сталинабада (бывшего кишлака Дюшамбе), с раздражением писал о «рельсовых путях большевиков, подобравшихся до самого порога Индии». Значение этой дороги огромно. Ворвавшись в середину бывшей Восточной Бухары, она перекраивает начисто экономический ландшафт, связывая долины с подножьем горных хребтов и ускоряя темпы коммунистического перевоспитания страны и людей.
Не муллой и не купцом я хотел бы стать.Не дервишеским слепцом я хотел бы стать,И не сыном богача, разодетым в шелк,С нарумяненным лицом, я хотел бы стать.Не владельцем переправ [11] я хотел бы стать,И не жирным, как сарраф, я хотел бы стать.И не лекарем старух, с хиной и сурьмой,Как базарный костоправ, я хотел бы стать.Агрономом и врачом я хотел бы стать,Деревенским избачом я хотел бы стать,Тем, кто взроет старый мир словом Ильича,Как крестьянин омачом, я хотел бы стать,И народным комиссаром я хотел бы стать.
10
Кем бы я хотел стать… Эта песня сочинена популярным Мунаввар-Шо Умарна, секретарем Кала-и-Хумбского волостного совета. Мы встретили его в одном из ущелий Дарваза, где дороги ужасны и богатство крестьянина измеряется количеством тутовых деревьев. Он сочинял революционные песни и притчи. Воспитанный на феодальном Саади, он восхи щался им и все-таки страшился его влияния. За дальностью расстояния ему почти не приходилось печататься. Его произведения распространяются в списках. В этой песне Мунаввар-Шо пересматривает привычную иерархию таджикской судьбы, от муллы и «саррафа» — менялы и ростовщика.
11
Не владельцем переправ… В эмирское время переправы через горные реки отдавались на откуп бывшим писцам и отставным чиновникам бекских канцелярии. В двух-грех местах от берега к берегу ходил канатный паром. В остальных случаях «устои-шинопар» — мастер-пловец — переправлял проезжих на бурдюках.
Рысью шли по узкой тропинке локайцы,Грива шла за гривой и конь за конем. — Хей, Абдулло-хан, скорее возвращайся,Довольно забавляться винтовкой и огнем.Сказал Абдулло-хан: — Трусливые овцы.Кончим бой, и каждый получит дастархан [13] .Сказали локайцы: — Разве мы торговцыКровью и жилами и кожей дехкан?Тогда Абдулло-хан вынул из подвойникаМедью обшитый английский карабинИ застрелил трех злосчастных покойников [14] .И повел отряд на Мазар-Ходжауддин.Впереди усатые кулацкие дети,Подскакивая юргой, тащили пулемет,А сзади унылые служки из мечетиСписывали новых трех убитых в расход.И запевали веселыми голосамиПесню о победе кудрявые бачи,Им отвечали печальными голосамиСкрытые в арьергарде флейтисты и трубачи: Под горой конь бежит, По тропе погонь бежит, Из ноздрей огонь бежит, Гей, Абдулло-Джон. Гей, душа, Джон, душа, Гей, Абдулло-Джон — душа, Эй, Абдулло-Джон — душа, Тигр Абдулло-Джон.Ехали дальше, к хишонскому перевалу,По снежному обрыву гуськом, гуськом.И сказали локайцы: — Чего нам недоставало,Когда мы домовали над своим очагом?И сказал Абдулло-хан: — Ударьте в барабаныИ коней соберите на подгорбине горы —Мы будем судить вас, отступники от Корана, —И выхватил маузер из деревянной кобуры.И вот он повел их по скалистой опушкеВ последний суровый и безрадостный поход,И в брошенной мечети хмурые служкиСписывали новых трех убитых в расход.И тихо, позванивая саблями о ветки,Всю ночь сквозь бурс [15] шел бандитский отряд,Пока не услышали локайцы из разведки,Как тени в ущелье ползут и говорят.Это не тени. Это ожидаетКрасная засада гиссарских дехкан.Это не тени. Под звездой сверкаетВороненым дулом бедняцкий наган.
12
Хей, Абдулло-хан… Всякое событие, имевшее место во время гражданской воины о горах, нашло могущественное отражение в песнях советского Таджикистана. Истории поимки курбаши — головореза Абдулло-хана — имеет о себе песенную «литературу» не меньшую, чем история борьбы с бандами Энвер-паши и Ибрагим-Бека.
13
Каждый получит дастархан… Басмаческие главари обещали обманутым дехканам, завербованным в их шайки, золото, богатство, рай на небе, «дастархан» — угощение в завоеванных кишлаках.
14
И застрелил покойников… Безыменный сочинитель песни применил здесь излюбленный в старой восточной литературе прием — он опережает события, которые должны развернуться в следующей строфе.
15
Всю ночь сквозь бурс… Бурс — горный можжевельник, арча.
В эту темную ночь, друзья, был пойман Абдулло хан, локайский курбаши, враг трудового народа.
4. ПЕСНЯ ГОРЦА
Кто видел сажу и пепел [16] у логовища луны?Кто видел белку и зайца в горах шакальей страны?Кто видел верность от женщин, от сабли и от коня?Кто видел муллу и князя без туго набитой мошны? Кто это видел, брат?Бывали у нас солдаты из царственной Бухары,Бывали у нас чиновники, считали наши дворы,Бывали у нас отрядники из свиты Салим-Подшо [17] ,Бывали у нас. И часто в садах горели костры. Все бывали у нас, брат.Я слышал, — есть государство, где вечно светит луна.Я слышал, — там есть базары, где царствует тишина.Я слышал, — когда дарвазцы ласкают своих цариц,То вечность им коротка, а минута слишком длинна. Вот что я слышал, брат.Я слышал, видел, помню, но знаю только одно —Все эти басни постылы, как выдохшееся вино.Я знаю, — в Сталинабаде [18] стоит великий майдан,Где клубы, автомобили, огни, заводы, кино. Вот что я хорошо знаю, брат.
16
Кто видел сажу и пепел… Общее построение этих строф варьирует обычную для песни схему. В другом варианте (записанном в с. Мотраун Язгулом) первая строфа звучит так: «Кто видел дыню и гранат у подножия виселицы? — Кто видел рыбу и змею в гнезде синицы? — Глупый парень, ты хочешь от бабы верности. — Не бывает верной сабли, верной бабы и верного коня».
17
Салим-Подшо — турецкий авантюрист Селим-паша, соратник Энвера, в 1920–1922 годах был участником бандитских отрядов, боровшихся с революцией в Восточной Бухаре.
18
Сталинабад — столица Таджикистана (б. Дюшамбе) с 30 тыс. жителей, аэродромом, железной дорогой; электростанцией, автобусами, зданиями ЦИК и СНК, из окон которых видны четыре горных хребта. Несколько лет назад на месте «шумного» майдана (площади) здесь был полуразрушенный угрюмый кишлак. Из отверстий в крышах выходили редкие дымы.
5. ПРИГЛАШЕНИЕ
Приходи ко мне, сестрица.Нам спляшут «раккасы» [19] .Посиди со мной, сестрица,Послушай рассказы:Я бродил в Больших Долинах [20]До нового года,Но зато я много виделЧужого народа.Гей, сердце, друг, джан!Что за люди там, в Гиссаре!В законах не крепки,Вместо чалм и тюбетеекОни носят кепки.Что за школы там, в Гиссаре,Дома и мечети!Не мечети — это ясли,Где играют дети.Гей, сердце, друг, джан!А когда приходишьВ гости, Хозяин, встречая,В пиале тебе подноситКитайского чая.А когда приходишь в клубы,У входа встречая.Пионер тебе подноситКитайского чая.Гей, сердце, друг, джан!Я бывал в Кабадиане,В далеком Термезе,Видел близко паровозы —Арбы на железе.Я бывал в Сталинабаде —Вот это столица:Есть чему нам подивиться…Послушай, сестрица!Гей, сердце, друг, джан!
19
Нам спляшут «раккасы»… Возвращаясь из долин, где он работал на хлопкоочистительном заводе, горец устраивает посиделки — «шаунишени» — для друзей и знакомых. Там пьют чай под дютар и бубен. Приглашенные «раккасы» (профессиональные танцоры) из ближнего села представляют «Краскома и Энвер-пашу», «Девушку», «Цветок мака и мотылька». Такой рабочий, вернувшись в горы, выдвигается на первые места в своем селении. Он бывает застрельщиком в организации колхоза, его выбирают в совет.
20
Я бродил в Больших Долинах… В сознании горца весь долинный Таджикистан — «Большие Долины» — объединяется именем «Гиссар», по маленькому городку с цитаделью, где помещалась канцелярия бека в эмирские времена.
В закопченной горной цитадели,От Пянджа несколько фарсах [22] ,Пять ханов Бухары сиделиВ чалмах, в парчевых поясах.Сказал Беки-Джан из Ванча: — Наша вотчина славится рудой,Красивыми девушками, зобом,Козами, дающими удой.Диль-Овар, хаитский полковник,Сказал: — В моем амлякеРастет вихрастый тутовник,Толчеи скрипят на реке. — А наш Ягич разве хуже?Шепни мне, друг ясаул, —В ответ ему мир ЯгичаСказал и сладко вздохнул. — Или наших краев богатство, —Сказал кулябский датха [23] : — Труды и хлеб землепашца —Мотыга, серп и соха?Или мой амляк знаменитый,Где сушат черный изюм! —Воскликнул славой повитыйСтарик Саадат-Махсум. —А суд на базарной площади!А казни! А пестрые ковры!А жирные холеные лошади,Князья великой Бухары!………………………………..Об этом не стоит вам трудаИ помнить, ваша милость.Все это ушло от вас навсегда,Ушло, исчезло, скрылось.Давно развеяны нами кострыМангытов и маликов.На месте прежней БухарыЖивет страна таджиков.
21
Бухарцы в Афганистане… В 1920 году последний эмир Бухары Сайид-Алим-Хан Мангыт переправился через Пяндж в Афганистан, захватив с собой четырех жен и вьюк с золотом. За ним последовали беки, ханы, амлякдары, богатые каракулеводы, тысячники-купцы, выброшенные за границу натиском трудового дехканства и Красной Армии. Их называют «мухаджирами» — беглецами, «харгушами» — зайцами и «бухарцами в Афганистане».
22
От Пянджа несколько фарсах… В нескольких милях от границы стоят старинные крепости афганских владетелей, похожие на кирпичные печи. В них разместились бухарские беглецы.
23
Ясаул, мир, дахта… В «амляки» — феодально-административные единицы деления прежней Бухары — посылались «на кормление» эмирские дядьки, полицейские, бывшие палачи и т. д., получавшие титулы: «датха», «тук сабо», «ясаул», даже «мир» — властитель.
7. ВОЖДЬ ГОВОРИТ
— О, вы, кто сыты и богаты, —он говорит, —Бросайте кольца и халаты —ваш дом горит.В огне времен, как луч и хворост.ваш дом горит, —На трубном языке расплатыон говорит.Где пыль и полночь Абадана [24]где нефть кипит,Из стелющегося туманаОн говорит: — Пора. Танцуют в ночь зарницыпоследних битв! Тартальщикам зеленолицымОн говорит: — Пора, пора, друзья, мы с вами —труба трубит!Над выжженными промысламион говорит.Ружьем, ножом и смертной дрожьюон говорит,Над голодом и бездорожьемон говорит: — На бой колонны поведу я.под стон танбур, —И мчат, пустыням салютуя,кашгай и лур.Среди отар тяжелорунныхон говорит,В дворах, в мечетях, в андарунахон говорит.Сквозь дождь, сквозь круглый лед и каменьон говорит,С бомбейскими бунтовщикамион говорит.Под блеск зари, под звезд мерцаньеон говорит.На трубном языке восстанийон говорит.
24
Где пыль и полночь Абадана… — Песня «Вождь говорит» обращена к пролетариату зарубежного Востока. Ее автор — рабочий нефтеперегонного завода в Исфаре. Там работают русские, таджики, узбеки, персы. Он говорит о нефтяных промыслах Абадана (в Южной Персии), о бомбейских бунтовщиках, об иранских кочевниках-кашгаях и лурах, о вожде, чей голос проникает повсюду, от рабочих шатров до «андарунов» — скрытых женских половин в домах.
8. ПЕСНЯ О ЯР-СУЛТАН-АЗИМ-ДЖАНЕ
О убийца героев, Яр-Султан-Азим-Джан,Больше ты не вернешься в каменный Бадахшан.Больше не переплывешь ты бурной речной воды,Где, опершись на ружья, стояли — я и ты.Мне говорят — в Кабуле ты с торожишь базар,Мне говорят — стареет Джан-Султан-Азим-Яр.Двадцать головорезов ходят вслед за тобой —Двадцать собак, готовых в драку и на разбой.Слушай, Кабул, и слушай, Яр-Султан-Азим-Джан [25] ,Что говорит вам в песне каменный Бадахшан:«Если вы захотите снова к нам забрести,Каждый дорожный камень встанет вам на пути,Каждая ветка хвои вцепится вам в глаза,Ноги коням стреножит вьющаяся лоза,Горы подымут плечи, сбросив груды лавин,Из берегов навстречу выйдут реки равнин,Жены взвоют от злобы, Яр-Султан-Азим-Джан,Если ты возвратишься в каменный Бадахшан.Здесь тебя ненавидят — руки твои в крови.Если ты жив в Кабуле — радуйся и живи».Старой солдатской пикой бей в базарный порог,Рыскай вдоль стен, глотая пыль городских дорог.Жди, когда вестник вскочит на городской дувалС криком: «Волки Ислама! Враг побежден и пал».Жди… Но ты не дождешься, Яр-Султан-Азим-Джан.Больше ты не вернешься в старый Бадахшан.Больше ты не услышишь крик убитых детей,Храп лошадей и быстрый взмах свистящих плетен,С дальних гор не прорвутся зарослями арчи,Подскакивая на седлах, черные басмачи.
25
Слушай, Кабул, что говорит каменный Бадахшан в песне… Население Памира — нынешней автономной Горно-Бадахшанской области — обращается здесь к вождю дарвазских басмачей, разбитых в 1921 году памирскими добровольцами.
Я не могу не дышать свободней и жарче,Если я вижу разрытой сухую равнину,Если вода идет по хлопковой пашне,Если я вижу оконченную плотину.Всем, кто со мной стремится к новой жизни,Радуюсь, как отец родимому сыну.Как мне не крикнуть: «Здравствуй, новое племя!»,Если мой сын ведет по полю машину?Если я вижу, как плуг подымает землю,Как не сказать мне: «Слава труду-исполину».Если грозят мне: «Старое снова вернется» —Я упаду на землю и в страхе застыну.Дай мне винтовку, товарищ, дай мне патроны,В бой пойду и советской страны не покину.
26
Мы сидели в редакции газеты «Пролетори Худжанд». В окно открывался кусок улицы, охваченной апрельской зеленью. Нас познакомили с тов. Шарифовым, прославленным «хофизхоном» — певцом своего района. Мы записали с его слов эту песню.
10. ТРУДОВАЯ ПЕСНЯ
(О рождении железного серпа)
Гей ты, серп, серп [27] ,Дядя серп, серп.Звонкий и зазубренный,Старый железный серп.Мой отец принес егоМолодым камнемИз Кштута, из Хостоу,Из Ягид-нульваид.Гей ты, серп, серп.Дядя серп, серп.Мой отец побросалГруду камня в горячую печь,Мать носила хворост.Гей ты, серп, серп.Всю ночь пылал камень,И цвел, как тюльпан, камень,Всю ночь стекал каменьНа дно плавильной печи.Гей ты, серп, серп.Отец собрал железоСо дна плавильной печи.Ковким стал камень —Плоский, голый и черный.Потом его бьют и плющат.Гей ты, железный серп.Куют, гнут, точат.Гей ты, серп, серп.Ясный, как месяц,Он бежит по полям пшеницы,Спотыкается человечек,Бежит по полям пшеницы.Кто ты, человечек? — Я — железный серп.Кто ты, человечек? — Старый дядя серп.
27
Гей ты, серп, серп… Приготовляя к отливке звонкую руду, ванчские кузнецы хором поют эту песню возле закопченных деревенских домниц. Сейчас к Ванчу проводится дорога и ставятся опыты применения современной техники к этим самым глухим рудникам нашего Союза.