Чтение онлайн

Подойдя настолько, что его можно было услышать, Бальдуччи крикнул: «От Эль-Амера три километра целый час идем!» Дарю не ответил. Он стоял и смотрел на них, толстый свитер делал его фигуру приземистой и широкоплечей. Араб ни разу не поднял головы. «Привет, - сказал Дарю, когда те взошли на площадку.
– Зайдите погреться». Бальдуччи тяжело соскользнул с лошади, не выпуская из рук веревки. Улыбнулся учителю сквозь топорщащиеся усы. Маленькие темные глазки, глядевшие из-под нависающего смуглого лба, и обрамленный морщинами рот придавали его лицу выражение внимательное и усердное. Дарю взял повод, отвел лошадь к сараю и вернулся к гостям, ожидавшим его уже в школе. Проводил их в комнату. «Я затоплю в классе. Там будет удобнее», - добавил он. Когда он возвратился, Бальдуччи сидел на диване. Он отвязал веревку, на которой привел араба, и тот примостился на корточках возле печки. Руки у него оставались связанными, тюрбан съехал назад, он смотрел на окно. На всем лице Дарю сначала увидел только губы - огромные, полные, лоснящиеся, прямо как у нефа; нос, однако, был прямой, глаза темные, с лихорадочным огнем. Сдвинутый назад тюрбан приоткрыл упрямый лоб, лицо с опаленной солнцем, но чуть обесцвеченной холодом кожей хранило выражение встревоженное и непокорное, которое и поразило Дарю, когда араб, повернув голову, взглянул ему прямо в глаза. «Проходите в классную, - сказал учитель.
– Сейчас я заварю вам чай с мятой». «Спасибо, - ответил Бальдуччи.
– Ну и работенка! Скорей бы на пенсию». И прибавил по-арабски, обращаясь к пленнику: «Ну, ты, пошли!» Араб поднялся, держа перед собой связанные в запястьях руки, и медленно прошел в помещение школы.

Вместе с чаем Дарю принес стул. Однако Бальдуччи уже восседал на первой парте, а араб пристроился возле учительского помоста лицом к печи, расположенной между столом и окном. Дарю протянул было пленнику стакан с чаем, но, взглянув на его руки, растерялся и спросил: «Может, развязать его?» «Само собой. Веревка - это на дорогу», - ответил Бальдуччи, нехотя приподнимаясь. Но Дарю уже поставил стакан на пол и опустился на колени возле араба. Тот молча наблюдал за ним лихорадочно блестящими глазами. Когда Дарю освободил его, он потер одно об другое распухшие запястья, взял стакан и стал маленькими глотками быстро втягивать в себя обжигающую жидкость.

– Так, - сказал Дарю.
– И куда же вы направляетесь?

Бальдуччи вынул усы из чая:

– Сюда, сынок.

– Хороши ученички! Вы здесь заночуете?

– Нет. Я вернусь в Эль-Амер. А ты доставишь вот этого товарища в Тингит. Его ждут в смешанной франко-мусульманской коммуне.

Бальдуччи дружелюбно улыбнулся Дарю краешком губ.

– Что за чушь!
– возмутился учитель.
– Ты шутишь?

– Ничуть, сынок. Таков приказ.

– Приказ? Да я ж не… - Дарю осекся: не хотелось огорчать старика-корсиканца.
– Короче, не мое это дело.

– Ух ты! Ну и что с того? На войне любое дело - твое.

– В таком случае я подожду, когда объявят войну. Бальдуччи кивнул:

– Хорошо. Но приказ уже поступил, и тебя он тоже касается. Неспокойно нынче. Поговаривают о бунте. Считай, мы уже мобилизованы.

Дарю глядел насупившись.

– Послушай, сынок, - сказал Бальдуччи.
– Я тебя люблю, ты должен меня понять. Нас в Эль-Амере - на всю территорию маленького департамента - дюжина, мне надо вернуться. Мне велено вручить этого типа тебе и сразу назад. Там его оставлять нельзя было. Его деревня бурлила, отбить его у нас хотели. Ты должен завтрашним днем отвести его в Тингит. Двадцать километров такому молодцу, как ты, не помеха. А после - все. Вернешься к своим ученикам и уютной жизни.

Слышно было, как за стеной фыркает и бьет копытом лошадь. Дарю смотрел в окно. Облака отступали, по заснеженному плоскогорью все шире разливался свет. Когда снег стает, солнце снова воцарится и будет, как прежде, жечь камни. И снова долгими днями безоблачное небо будет изливать безжалостный свет на пустынное пространство, где ничто не напоминает о человеке.

– Н-да, - произнес Дарю, поворачиваясь к Бальдуччи.
– А за что его?
– И прежде, чем старик открыл рот, спросил еще: - Он понимает по-французски?

– Нет, ни слова. Мы его целый месяц искали, они его прятали. Родственника убил.

– Он против нас?

– Вряд ли. Хотя кто их знает…

– А почему убил?

– Какие-то семейные дела. Один вроде бы другому зерна задолжал. Точно не знаю. В общем, короче, зарезал родственничка садовым ножом. Понимаешь, как барана, чик!…

Бальдуччи провел рукой, будто лезвием, по горлу, чем привлек внимание арестованного: тот беспокойно уставился на жандарма. Дарю внезапно вскипел яростью к этому человеку, ко всем людям на свете с их гнусной злобой, беспрестанной ненавистью, бешенством в крови.

Но на плите закипел чайник. Дарю подлил чаю Бальдуччи, потом, постояв в нерешительности, подал второй стакан арабу, и тот снова жадно осушил его. Когда араб приподнял руки, Дарю увидел сквозь разрез джеллабы его тощую мускулистую грудь.

– Спасибо, малыш, - сказал Бальдуччи.
– Ну, а теперь я пошел.

Он поднялся и направился к арабу, доставая из кармана веревку.

– Что ты делаешь?
– сухо спросил Дарю. Бальдуччи остановился в недоумении и показал ему

веревку.

– Не надо.

Старик- жандарм заколебался.

– Как хочешь. Оружие у тебя, конечно, есть?

– У меня есть охотничье ружье.

– Где?

– В чемодане.

– Надобно держать его возле кровати.

– Зачем? Мне нечего бояться.

– Совсем рехнулся? Если они взбунтуются, никто из нас не застрахован, мы все для них едины.

– Я сумею защититься. Я их издали увижу. Бальдуччи расхохотался, но затем его белые еще зубы

внезапно скрылись под усами.

– Издали, говоришь? Угу. Так я и думал. Ты всегда был немножко чокнутым. За это я тебя и люблю, мой сын тоже таким был.

С тем он достал револьвер и положил его на стол.

– На, возьми. Мне на обратную дорогу и ружья хватит.

Револьвер поблескивал на черной столешнице. Когда жандарм обернулся, учитель почувствовал, как от него пахнет кожей и лошадью.

– Послушай, Бальдуччи, - сказал вдруг Дарю.
– Мне все это противно, и парень твой в первую очередь. Но сдавать я его не буду. Сражаться - пожалуйста, если надо. Но только не это.

Старик стоял перед ним и строго на него смотрел.

– Не дури, - произнес он медленно.
– Мне, знаешь, тоже не все нравится. Связывать человека - к этому и с годами не привыкаешь, мне даже стыдно, если хочешь. Но нельзя им все позволять.

– Сдавать я его не стану, - повторил Дарю.

– Говорю же тебе, сынок, это - приказ.

– Нет. Так и передай своему начальству, что я его сдавать не стану.

Бальдуччи напряженно соображал. Он смотрел то на араба, то на Дарю. Наконец, решился.

– Нет. Я им ничего не скажу. Не хочешь с нами заодно - дело твое, я на тебя доносить не стану. Мне приказали передать задержанного тебе, я это и делаю. Давай распишись.

– Это лишнее. Я не собираюсь отрицать, что ты мне его доставил.

– Не дерзи. Знаю, ты скажешь правду. Ты здешний, ты мужчина. Но подписать надо, таков порядок.

Дарю открыл ящик стола, достал прямоугольный пузырек фиолетовых чернил, красную деревянную ручку с пером «фельдфебель», которой писал ученикам образцы,

и поставил подпись. Жандарм аккуратно сложил расписку и убрал в бумажник. Затем направился к двери.

– Я провожу тебя, - предложил Дарю.

– Не надо, - ответил Бальдуччи.
– Ни к чему мне твоя вежливость. Ты меня оскорбил.