Чтение онлайн

В обстоятельствах резко ухудшившегося финансового положения особо нестойкие люди в армии решили пойти по пути вынужденного возвращения домой под гарантии советского правительства о прощении бывших участников Гражданской войны на стороне белых, раскаявшихся в своём участии и готовых продолжить мирный труд на родине. С февраля 1921 года остающиеся в галлиполийских лагерях чины армии постепенно стали возвращаться в РСФСР. На одном лишь пароходе «Рашид-паша» в Новороссийск прибыли свыше трех тысяч кубанских и донских казаков. Службы по вопросам репатриации не были готовы к приёму большого количества людей, хотя прибывших приняли и разместили как могли в свободных помещениях для дальнейшей регистрации и выявления степени участия в политической борьбе против большевиков. Советская пропагандистская машина сразу же заработала в полную мощность, передав в распоряжение репатриантов газетные полосы, чтобы вернувшиеся могли в полной мере живописать эмигрантам прелести возвращения в сопоставлении с «ужасами» изгнания.

В марте 1921 года в Советскую Россию прибыла следующая партия «возвращенцев», а затем в апреле — еще одна, которая за неимением помещений для размещения и «фильтрации» была перенаправлена в Одессу. Третья партия возвратившихся состояла из 3200 солдат и 500 офицеров. Все они были помещены в карантинные помещения и зарегистрированы в ЧК. По имевшимся у советской стороны данным, на очереди в Турции готовился к отправке еще один транспорт с 4000 бывших чинов Русской армии на борту.

Разумеется, среди возвращавшихся были и те, кто заведомо был послан с заданием штаба Русской армии в изгнании, узнать об истинном положении дел в России и при возможности создать очаги антибольшевистского подполья. Осведомленные об этом органы ЧК старались выявлять и противодействовать этим попыткам, получая сведения от собственных осведомителей в стане белых. Когда в начале апреля 1921 года на рейде Новороссийска появился пароход «Кизил-Ермак» с двумя с половиной тысячами репатриантов, Наркомат иностранных дел РСФСР дал радиограмму на корабль об отсутствии условий для приема и размещения возвращавшихся. В ней представители советских внешнеполитических ведомств известили сопредельные государства о закрытии черноморских портов для приема беженцев из Галлиполи. Отсутствие возможности приема объяснялось советскими властями нехваткой продовольствия и медикаментов для прибывающих, мест для размещения, ибо прежние лагеря были временно законсервированы. Не существовало и соответствующих правовых актов, регулирующих статус бывших противников по Гражданской войне. Де-юре они продолжали оставаться военнопленными, и у властей не было повода для их амнистии. Именно этот фактор не позволял даже оформить въездные визы для тех из военных русских эмигрантов, кто добровольно желал возвратиться из-за границы. Официально советские власти объявили амнистию бывшим чинам белых армий лишь в конце года, 3 ноября 1921 года.

Известия об амнистии обеспокоили штаб Врангеля. Ожидалось, что наименее идеологически стойкая часть белых воинов может возвратиться в Россию, сдаваться на милость победителей. Находясь в сильном эмоциональном состоянии, Врангель продиктовал адъютантам письма в адрес глав бывших союзных армий по Великой войне французских маршалов Фоша, Петена и Жоффра, в которых попросил их оказать воздействие на правительство Французской республики для ослабления жесткого режима для остававшихся в Галлиполи русских, чтобы вырвать инициативу из рук большевиков. Но так как окончательный распад Русской армии был по-прежнему в интересах социалистического правительства Франции, маршалы не удостоили Врангеля даже формальной отпиской. Среди возвращавшихся в РСФСР были отдельные генералы, хотя некоторых из них, не спешивших вернуться, советские власти старались заполучить назад любой ценой. И если не удавалось привлечь их обещаниями прощения и милостей правительства в начале 1920-х годов, их привозили назад уже насильно после Второй мировой войны, и в зависимости от тяжести их «вины» перед советской властью осуждали в соответствии с советским Уголовным кодексом. Так, молодого генерала Сергея Петровича Войцеховского, боевого товарища легендарного генерала Владимира Оскаровича Каппеля, органы советской госбезопасности доставили в Москву из Праги в 1945 году, и до 1951 года он провел в лагере под Тайшетом, где и окончил свои дни, физически сломавшись на непосильных работах. Командующего авиацией в Русской армии генерал-майора Вячеслава Матвеевича Ткачева арестовали в городе Нови Сад в Югославии в конце 1944 года, и СМЕРШ 3-го Украинского фронта переправил его на самолете в СССР. Генерал был осужден на 11 лет лагеря без последующего права проживать в больших городах. Вернулся Ткачев после смерти Сталина и еще десять лет жил и работал в краснодарской артели инвалидов-переплетчиков, даровавших ветхим книгам новую жизнь. Вместе с основной работой Вячеслав Матвеевич писал книгу под названием «Русский сокол», посвященную своему другу капитану Петру Нестерову, известнейшему авиатору Великой войны, первым совершившему воздушный таран германского летчика барона Розенталя. Советский журнал «Кубань» опубликовал в 1962 году отрывки из его будущей книги. Параллельно Ткачев не оставлял работы над своими воспоминаниями под рабочим названием «Крылья России». Они не увидели света ни при жизни их автора, ни в настоящее время, когда возможности для публикации воспоминаний переживают свой Ренессанс. Один из экземпляров этой рукописи хранится и по сей день в отделе Рукописей Российской государственной библиотеки.

Генерал-майор Алексей Георгиевич Рубашкин, бывший командир 4-го Донского казачьего полка 2-й конной дивизии, схваченный СМЕРШ в Югославии в сентябре 1944 года, был осужден на пребывание в лагерях Иркутской области, куда немедленно был отправлен по этапу в 1945 году. По возвращении из дальних мест генерал был направлен на поселение в Красноярский край, с последующим запрещением селиться в крупных городах, так же как и Ткачев. По мере распространения политической «оттепели» по СССР Алексей Георгиевич вернулся к себе, на Дон, где и умер в казачьей столице — Новочеркасске 5 декабря 1966 года.

Свидетель русской жизни в изгнании тех лет вспоминал: «Ни одна страна, как правило, не давала нам въездных виз, все двери были перед нами наглухо закрыты, а государственные и законодательные учреждения повсеместно заботились лишь о том, чтобы где только возможно урезать нас в правах, которыми пользовались граждане всех других стран мира»{64}.

Правительства Балканских государств, осведомленные о житейских и финансовых трудностях русской эмиграции, утратившей своё значение в качестве единой вооруженной силы, в ответ на просьбы о помощи рассматривали в парламентах возможности применения низкооплачиваемой рабочей силы на собственных «стройках века». Темы малозатратного труда русских обсуждались на парламентских слушаниях, составив, в конце концов, списки тех непривлекательных задач, которые можно бы было переложить на плечи военных беженцев, и выполнять которые пренебрегало коренное население. Перечень фронта работ был передан в штаб Врангеля. Несмотря на столь выгодную экономикам Балканских стран оптимизацию финансовых и человеческих ресурсов в деле строительства дорог, обустройства и эксплуатации угольных шахт, в которые были вовлечены все способные к тяжелому физическому труду чины Русской армии, настроения местного населения были подвержены конъюнктурным колебаниям. По окончании большого проекта прокладки дороги или строительства какого-нибудь важного для экономики местности моста в адрес врангелевцев неслись заверения в «братском единстве славян». В период, когда задачи бывали в основном выполнены и военные эмигранты не вовлекались в разгребание очередных авгиевых конюшен чужой экономики, верх среди местного населения брали чувства сильнейшей ксенофобии и немотивированной агрессии. Свидетель её писал: «…часов в десять утра прибыли в хорватскую столицу Загреб. Тут… братья-хорваты заблаговременно организовали нам теплую встречу: перрон был густо заполнен разношерстным сбродом, который, едва остановился наш поезд, принялся бесноваться вокруг него, с дикой руганью и криками, из которых нам удалось понять лишь то, что мы проклятые белогвардейцы, всю жизнь пившие русскую народную кровь, а теперь приехавшие пить кровь хорватскую. В двери наших теплушек было даже запущено несколько камней…»{65}

В Болгарии на первых порах пребывания русских частей ситуация была немного иной: «Болгары в массе своей относились к нам доброжелательно, и… мы чувствовали себя как дома» {66} , но благожелательное или по крайней мере нейтральное отношение к русским сохранялось лишь до поры. После расквартирования первых воинских подразделений правительство премьера Стамболийского установило с СССР дипломатические отношения. Представители ОПТУ, работавшие в стране под дипломатическим и консульским прикрытием, перешли в разряд основных советников правительства по взаимоотношениям с белыми эмигрантами. Предложенные ими болгарскому правительству меры по устрашению и запугиванию русских эмигрантов порой граничили в международной практике с тем, что называется «вмешательством во внутренние дела суверенного государства». Отмечавшие это в своих докладах на парламентских слушаниях политические деятели, не разделявшие приверженности правительства Стамболийского к дружбе с большевиками, по рекомендации советских дипломатов были высланы премьером за пределы страны или принуждены скрываться от преследований полиции. Главе государства царю Борису левые парламентские деятели порекомендовали не вмешиваться ни во что, фактически изолировав его от внешнего мира и рекомендовав не покидать пределы двора, дабы не провоцировать «возмущения пролетариата» [6] .

Тридцатитысячная русская армия, расквартированная частями и гарнизонами по всей Болгарии и сохранившая почти все вооружение, кроме артиллерии, обоснованно вызывала опасения у Стамболийского и его кураторов из советского посольства. Посовещавшись, стороны пришли к выводу, что при определенном развитии событий болгарские правые партии смогут легко взять власть у нынешних левых по преимуществу парламентариев, среди которых большинство составляли социалисты и демократы, что, впрочем, и случилось впоследствии. Переворот с участием русских военных произошел, несмотря на то, что в примечании к Договору о приеме войск в Болгарии отмечалось следующее. «…русские части не могут принимать никакого участия во внутренних делах страны или ее внешних недоразумениях, равно как и не могут быть привлекаемы в таких случаях кем бы то ни было»{67}.

Отчасти активное участие русского офицерства можно было объяснить резким ухудшением в начале 1920-х годов положения эмигрантов и грубого ущемления их прав. Аресты полицейскими учащихся русских военно-учебных заведений, обыски в занимаемых русскими казармах под надуманными предлогами, и в довершение всего — попустительство террористической деятельности местных левых радикалов. Одним из наиболее масштабных событий на ниве террора против белых стало покушение на жизнь ряда врангелевских генералов, ехавших на совещание начальников армии. Произошло это в апреле 1922 года по пути следования в штаб корпуса Русской армии в городок Велико Тырново. Поезд, на котором ехали генералы Анатолий Владимирович Фок, Петр Никитич Буров, Михаил Михайлович Зинкевич, Владимир Константинович Витковский, Михаил Николаевич Ползиков, Владимир Павлович Баркалов, Михаил Алексеевич Пешня, Николай Владимирович Скоблин, Антон Васильевич Туркул, Федор Эмильевич фон Бредов и полковник Евгений Ильич Христофоров, при подъезде к станции Павлекени неожиданно потерпел крушение. Как выяснилось болгарскими следственными органами позже, причиной аварии стали кем-то развинченные рельсы. По счастливой случайности, никто из русских командиров не пострадал. Менее месяца спустя после инцидента на железной дороге, в мае 1922 года, в Софии произошло другое событие, направленное против иного русского военачальника. Полиция провела обыск в номере гостиницы «Континенталь», где размещался представитель Главнокомандующего полковник Н.В. Самохвалов, подвергшийся во время обыска побоям полицейских, отправивших сопротивлявшегося в участок. Там же Самохвалов был посажен под арест. Наконец 12 мая 1922 года болгарские власти арестовали генерала Кутепова, предварительно вызвав его в военное министерство Болгарии под предлогом уточнения неких статистических данных. Такая же участь ожидала и генерала Шатилова, приглашенного на беседу к начальнику штаба болгарской армии Топалджикову и в кабинете последнего угодившего под арест. Спустя четыре дня после задержаний три генерала — Кутепов, Шатилов и Вязьмитинов — были выдворены из пределов Болгарии. Акции крайне недружелюбного свойства не утихали ни на месяц. 15 мая 1922 года болгарские военные и жандармские чины оцепили казармы Корниловского полка в селении Горно-Паничерово, а прибывшие следователи начали череду обысков, продолжившихся на русском военном аптечном складе в Тырнове и корпусном лазарете в деревне Арбанас. По всем русским организациям в Болгарии прокатилась волна обысков и арестов, продолжавшаяся все лето 1922 года, а в середине июля болгарские жандармы напали на группу русских юнкеров Сергиевского артиллерийского училища и в столкновении с ними убили одного и ранили четверых. Место военного представителя Главнокомандующего в Болгарии вместо выдворенного из страны Вязьмитинова занял исполнительный генерал-лейтенант Иван Алексеевич Ронжин. В конце лета 1922 года он докладывал Врангелю, что болгарские чиновники потребовали от русского Главного командования издать приказ о запрещении ношения форменной одежды всеми чинами армии. С согласия Главнокомандующего Ронжин отказался готовить подобный приказ, а 31 августа 1922 года произошёл новый инцидент, когда встреченные жандармами юнкера Николаевского инженерного училища, возвращавшиеся в казармы в форме, были жестоко ими избиты «за нарушение общественного порядка».

В начале осени 1922 года по необъяснимым на первый взгляд причинам под домашний арест угодил и генерал-лейтенант Владимир Константинович Витковский. Вскоре после этого болгарские власти депортировали генерала, и ему пришлось вынужденно искать пристанища в соседней Сербии. Депортацию Витковского, как выяснилось позже, обусловил один примечательный случай. Незадолго до высылки на его имя пришло письмо от офицера по фамилии Щеглов, про которого Витковскому было доселе известно, что тот был исключен из рядов Русской армии по решению военно-судебных органов за ряд серьезных проступков. В письме Щеглов настаивал на личной встрече с генералом, в которой ему отказано не было. Владимир Константинович неохотно пригласил своего настойчивого корреспондента для встречи в одну из софийских гостиниц, где и проживал. Витковский вспоминал: «На мой вопрос, какое же у него важное дело, Щеглов ответил, что он уполномочен Советской властью предложить мне, как Командующему в настоящее время 1-м Армейским корпусом, перейти вместе со всем Корпусом к ним. При чем Советская власть гарантирует оставление в неприкосновенности всей организации и состава Корпуса, во главе со мною и всеми начальствующими лицами»{68}.

Подавив желание выгнать «парламентера», Владимир Константинович стал подробно расспрашивать Щеглова о том, каким образом советской власти удается распоряжаться настолько свободно в чужой стране, на что тот не без гордости отвечал генералу, что болгарское правительство находится полностью под контролем Москвы. В разговоре Щеглов пошел дальше, сообщив Витковскому для придания значимости собственной персоне, что в советском посольстве в Софии уже имеются подробные документы о попытке русских частей свергнуть законное правительство Болгарии, и что им незамедлительно будет дан ход по дипломатическим каналам, если генерал откажется от сотрудничества с большевиками. Витковский сделал вид, что согласился, попросив Щеглова прибыть к нему на следующий день для ознакомления с его окончательным решением. За это время Владимир Константинович надеялся изыскать технические средства, чтобы зафиксировать речи Щеглова и передать их в болгарское Военное министерство полковнику Николе Топалджикову в качестве изобличающих наличие советского влияния сведений. О своем плане Витковский заранее сообщил ему, но Топалджиков ничего не предпринял, хотя и заверил Витковского, что пришлет офицера (Генерального штаба полковника Радева). Присутствие болгарского офицера было необходимо для того, чтобы вместе с полковником А.А. Зайцевым, назначенным от русской стороны Витковским, весь разговор мог быть услышан представителем болгарской стороны и передан через Военное министерство правительству.