Чтение онлайн

— Весь в мыслях о тебе.

— Ну и где я лучше: в мыслях или наяву? — рассмеялась девушка.

— Садись, я тебе сейчас подробно растолкую где!

Ольга присела на краешек лавки — невесомая, будто сотканная из тех же солнечных бликов, что узор на песке. Светлые волосы рассыпались по плечам. Ветер перебирал ими легонько, не нарушая прически, будто играючи нежно.

Борька невольно протянул руку к волосам. Но Оля отстранилась.

— Зачем звала?

— А без причины ты меня и видеть уже не рад?

Черецкий пожал плечами.

— Не хочешь — не говори, мне и так хорошо.

Ольга придвинулась ближе, поморщилась от долетевшего до нее сигаретного дыма. Черецкий бросил окурок под ноги, затоптал мыском сапога в песок.

— Мать запрещает с тобой встречаться, — неожиданно сказала девушка.

— Угу, — неопределенно хмыкнул Борька.

— Что — угу? Ты не понял, что ли? — рассердилась Ольга.

— Чего ж тут не понять, все матери такие. А ты слушай их больше!

— Знаешь что, ты мою маму не трогай!

— Вот те раз. Пойми тебя! Может, нам последовать ее совету?

— Ну зачем ты так? Все стараешься по-своему перевернуть. — Ольга закусила губу. — Она предлагает очень неплохой вариант: год ты отслужишь, а потом можно будет поступить в военное училище…

— Без меня — меня женили?! Здорово! — Борька даже присвистнул. — Это что ж — в таком виде я тебе не гожусь?

— Дурак!

— Ищи умного!

Ольга отвернулась к спинке скамейки, облокотилась на нее обеими руками. Плечи ее затряслись.

— Прости, — сказал Борька, не поворачивая головы, — только не забывай, что и у других самолюбие имеется.

Всхлипывания стали еще громче.

— Вот и оставайся со своим самолюбием, — проговорила она сквозь слезы.

— Та-ак. Ну мне пора, — сказал Борька вставая. — Привет маме!

Ольга не повернула головы, не ответк. та. Чeрецкий пошел прочь, давя салогами те самые блики, которыми любовался не тах давно. Внутри у него все кипело. Зацепившись ногой за вырвавшийся из-под земли корень, он чертыхнулся, пнул его в досаде другой ногой и чуть не упал. Пальцы нащупали в пачке сигарету, торопливо сунули ее в рот.

Спичка вспыхнула ярко, огонь опалил ресницы. Но Борька не заметил этого. "Что же я делаю?! — вдруг всколыхнулось в мозгу. — Вот ведь идиот!" Он щелчком отбросил сигарету, с хрустом сжал в руке коробок. Обернулся:

Ольга сидела все там же.

Подбежав к лавочке, Черецкий упал коленями в песок, схватил ноги девушки руками. Оля испуганно повернула голову. Борька молчал, но в глазах его было написано все, что он не был в состоянии сказать. Ее легкая рука легла на стриженую голову.

— Ну и слава богу, — облегченно вздохнула она.

Борька кивнул, сел рядом, обнял ее за плечи.

— Я сделаю все как ты хочешь, — сказал он.

— Я хочу… — Ольга не могла подобрать нужных слов, — чтоб мы оба хотели одного, чтобы ты сам хотел этого, сам!

Борька покорно кивал, губы его слепо тянулись к Олиным щекам, шее. Он боялся, что если заговорит, то предательская дрожь в голосе выдаст его.

— Не молчи, говори мне что-нибудь, ну говори же; а я прошу.

— Мы будем вместе, Олюнь, будем, — прошептал Борька и прижался своими губами к ее губам, чувствуя, ках они дрожат.

Ольга откинула голову, прикрыла глаза. Ей уже казалось, что никакой ссоры не было и быть не могло, ведь рядом с ней сидел самый лучший, любимый человек. Ведь это он был самым сильным и добрым, самым ласковым и самым желанным.

И если бы Борька узнал о этих мыслях, то у него бы закружилась голова от счастья: неужели свершилось то, на что он в жизни своей уже не надеялся и чего боялся — полюбили его, со всеми его недостатками и сомнительными достоинствами, цену которым он все же знал и которых страшился, его, обрекшего себя внутренне на вечное одиночество?!

"Здорово, Леха!

Насилу отыскал тот клок бумаги, на котором ты адресок тогда записал. Помнишь? У меня тут за тебя вся душа изболелась — чего с тобой дальше-то было? Ну и влипли мы! Вперед умнее будем, так что ты не горюй, а я тебя жду, заходи, как выберешься. Правда, теперь тебя не скоро отпускать будут. Здесь, конечно, прости, моя вина, не уследил, черт бы меня побрал! Но, вообще-то, все это мелочи, ерунда житейская — сам помню: с губы не вылезал — то самоволка, то как у нас с тобой, то еще чего. Так что не ты первый, не ты последний. А о деревне своей (и моей, к сожалению, тоже) ты и думать забудь: еще чего не хватало — губить свою молодость в навозе и бескультурье! Так и отпиши своим, мол, после службы не ждите. И прямым курсом к нам в общагу. Приютим, приветим, не пропадешь! Заживешь настоящей жизнью. А служба, она быстро летит мигнуть не успеешь, как чемоданчик собирать придется.

Ну ладно, больше не о чем. У меня все в ажуре: днем пашешь, вечером гуляешь. Вот примостыришься к нам, тогда сам узнаешь, а пока не грусти и не держи обиды, ейбогу, зла не хотел, так само вышло.

До встречи!

Твой земляк Григорий С.

(число не проставлено)".

Долгожданный день наступил. И это была суббота. Каленцев сам подошел к Сергею, сказал:

— Радуйтесь, Ребров, на два дня выхлопотал для вас отпуск. Вот увольнительная записка, — он протянул сложенный двое листок бумаги. — С одиннадцати ноль-ноль вы свободны. Успеете собраться?

Сергей не знал, как ему благодарить старшего лейтенанта: ведь тот и в самом деле сделал все, что мог. Слова благодарности застряли в горле, остались невысказанными.

Он лишь кивнул, улыбнулся. Каленцев понимающе поглядел в глаза, похлопал по руке и ушел. Ему надо было проводить занятия: ведь сегодня не выходной день и никто их не отменял.

Хлопоты перед увольнением — приятные хлопоты. Для всех. На какое-то время даже Сергей забылся в них — внутри все пело: после долгих дней — наконец-то! Собраться он, конечно, успел, и причем гораздо раньше одиннадцати. Показался прапорщику. Тому спешить некуда, человеком он был дотошным и всегда лично осматривал отпускников, примечая даже мельчайшие изъяны. Он приглядывался и так и этак, но придраться было не к чему. Прапорщик дал добро, только напоследок сурово пробурчал, раздвигая моржоаые усы:

— Глядите, сурковских подвигов не повторяйте. Ясно? — еще раз проверил, на месте ли ременная бляха. — Домой, небось, к родителям?

— А больше и некуда, — беззаботно ответил Сергей.

— Ну-ну. — Прапорщик довольно-таки недоверчиво помотал головой и привздохнув, ободрил: — Валяй, пехота!

Впервые за три месяца Сергей вышел за ворота контрольно-пропускного пункта не в строю, с ротой или батальоном, а в одиночку.

Целые два дня! Не верилось. Это же вечность, это же…

И солнце сияло ярче, и ветер дул какой-то животворный, напоенный кислородом. Хотелось пуститься вприпрыжку.