Изменник
Шрифт:
Этот бош осмелился его, старого ветерана войны Четырнадцатого года, ударить больно по плечу и сказать: «А, старина! здравствуй! не беги! не бойся! Это война и не нужно расстраиваться (C’est la guerre! il faut pas s’en faire!)» На чистом французском языке! Как будто Пито был трус! Он ему покажет, уговорил кюре не ждать ракеты и начинать.
Кюре сказал громким голосом: «Да поможет нам Всемогущий Бог!» И, зажмурив глаза от волнения, дал очередь из пулемета! В то же время мосье Пишо взяв у мальчишки автомат, нацелился в высокого боша, тоже дал очередь. Как с ума сошел в своем желании убить оскорбителя, перед тем как самому умереть славной смертью солдата. Начало было превосходное. С колокольни ясно было видно, как упало несколько бошей, как остальные заметались по узким уличкам, как выскочившие из кафе боши, старались навести порядок. Если бы в этот момент, как было решено, макисары напали на бошей, они уничтожили бы их без остатка и вписали бы одну из самых славных страниц в историю освободительной войны, Но этого не случилось, макисары были уже далеко у своих озер и боши постепенно успокоились, подчинились приказаниям своих командиров, и, очистив село заняли позицию на возвышенности окружающей Дюн. Паника уступила место холодной ярости и решимости примерно наказать врага.
Господин кюре продолжал все-таки вести огонь из пулемета и оба макисара стрелять из автоматов. Мосье Пишо помогал им как мог и чуть не плакал, заметив что его обидчик продолжал, как ни в чем ни бывало, ходить по площади и кричать что-то группе солдат, которые побежали и залегли за низким каменным забором, вдоль переулка лицом к церкви. Боши, наконец, увидели откуда велась стрельба и начала стрелять штурмовая пушка, из-за противоположного забора. Первый снаряд ударил немного ниже площадки, где лежали четыре героя, все пропало, — они погибали во имя прекрасной Франции. Кюре, у которого вдруг заклинилась лента в пулемете, встал во весь рост и закричал диким восторженным голосом, в котором было уже мало живого: «Вив ля Франс!» и остальные трое, по лицам которых уже скользили тени смерти, повторили клич, с которым на протяжении многих веков умирали лучшие сыны этой прекрасной страны! И их крик был одновременно их молитвой и последним приветом их селу и их родным! Два снаряда один за другим пробили тонкую стенку колокольни и разорвались между ними. Кюре был убит наповал, тяжело ранены оба макисара, но мосье Пишо успел еще до этих разрывов спуститься на первую ступеньку лестницы ведущей вниз. Оглушенный разрывами, плохо соображая что делает, он побежал, покатился вниз по крутой лестнице, сжимая в руках маленький браунинг, который он сберег, несмотря на все приказы бошей.
У него было одно желание, одна навязчивая мысль: выбежать из церкви и убить того высокого боша, которого он считал виновником всех несчастий, обрушившихся на его село. Он уже вбежал в церковный притвор, мимо маленького каменного бассейна наполненного святой водой, когда вдруг столкнулся с бошами… Но нет! это не были боши! Хотя они были в касках и немецкой форме, кричали они на странном языке, непохожем на немецкий и его, Пишо, называли мусью! Он протянул руку с револьвером, думая стрелять, но уже один из этих странных людей, русый великан без каски, дал короткую очередь из автомата. Мосье Пишо, почувствовал толчок, несколько неприятных толчков в грудь и упал навзничь. Перед тем как умереть закричал снова — «Вив ля Франс» и уже в предсмертном тумане успел все-таки выстрелить из браунинга несколько раз в того, кто его убил… Услышал стон и крики, — последнее что ему пришлось услыхать в этой жизни и с удовольствием удобно вытянулся…
В это время русские суетились около тяжело раненого Афонина, набирая воду касками из каменного бассейна лили ему в рот и на бледное лицо, сами пили и оживленно переговаривались: «Лейтенант Жуков! Тут надо сторожнее, наверно, не один гад здесь прячется!» Жуков сгоряча ругался: «Мать их в рот! Даешь товарищи, по одному! осторожно, здесь лестница, за мной!» Крадучись поднялись на площадку, где висели колокола, сразу прикончили еще живых мальчишек, с удивлением смотрели на лицо убитого кюре: «Глянь, товарищи! поп ихний! Ах ты, гад ползучий! вместо того, что бы ихнему Богу молиться, за пулемет сел! На!» Со злостью дали очередь из автомата в уже холодный труп, свесившись вниз с колокольни кричали истошными голосами: «Не стрелять, мы всех кончили, и попа ихнего тоже! Отойди, подальше! Мы их вам сию минуту подадим!» Перекидывали трупы через разбитую стену колокольни, трупы падали на землю, с мягким шумом, забрали исправный пулемет и автоматы и полезли вниз.
Начинало смеркаться… Из кафе мадам Гро вышла большая группа людей с руками, сложенными на головах, окруженная немецкими солдатами и гестапистами-францу-зами. Торопясь, точно на аперитив они подошли к церкви. Здесь их и расстреляли, всех видных нотаблей города, за то что они не предупредили немцев о предстоящем вероломном нападении с колокольни церкви. Убивали французы французов из автоматов. Когда куча кровавых тел была уже на земле, продолжали добивать со смехом и шутками, под стоны и крики умирающих. Потом разошлись по домам казненных, которые начали грабить под предлогом обыска, поджигали.
Поднималось зарево к темному небу, кричали и плакали жены и дети убитых. К ге-стапистам присоединились немцы охранного батальона, случай был единственный внезапно разбогатеть! Все знали о богатстве и бережливости французов, поэтому всегда находили золотые луидоры, меха, драгоценности, — все забиралось вплоть до женского тонкого белья и складывалось в автомобилях и вещевых мешках. Шофера автобусов, мобилизованные немцами, на карательную экспедицию, тоже не удержались от соблазна и, душой на стороне своих несчастных соотечественников, тоже тянули, оглядываясь по сторонам… Все это: грабежи и поджоги наблюдал Галанин!
В то время, как рота его батальона заняла позиции за городком и его командир совещался в кафе с остальными командирами немецких отрядов и начальником гестапо Кригером, в сопровождении заики Козина распределял квартиры для ночевки обоза, штаба и санчасти. Прошел в дом, куда сносили убитых и раненых. Потери его батальона были пустяковые: два убитых немца и два раненных русских, один легко в мягкую часть зада, другой тяжело — Афонин, раненый в живот стариком французом в церкви, туда же приносили убитых и раненых немцев других отрядов. Батурин весь в крови, как мясник, с засученными рукавами и в одной рубахе, делал перевязки. Увидев вошедшего Галанина обрадовался, приказал санитару налить ему вина и угостил: «Пейте! Прекрасное крепкое вино! Горькое! Я все пью и никак не могу напиться! После сегодняшнего переполоха! Ей Богу! Думал, что больше с вами пить не придется! Я, ведь, трус, мой дорогой! Страшный трус, не люблю войну и ее не понимаю! А в особенности, эту бойню! Вы видели этих расстрелянных? Этот Кригер — настоящий зверь! А наш Баер от него в восторге! Мне кричал, что я должен брать с него пример, учиться быть жестоким! Ха, ха, ха! Пьем! я вам еще налью! Здесь мне удалось обнаружить две бочки этого вина! Хозяин бежал к макисарам! Значит, военная добыча!»
Галанин выпил три стакана, налил Козину суповую миску, с улыбкой смотрел как тот пил не отрываясь, пока ее не опустошил, осмотрелся:
«Тут у вас хорошо тихо! в селе творится что-то ужасное. Я, Владимир Матвеевич, будто в первый раз вижу немцев! Они все озверели: Кригер, Шварц! Наш Баер! У них какое то кровавое безумие! Я наблюдал со стороны, как расстреливали этих лавочников, как приплясывал Баер и кричал в исступлении Кригер! Черт возьми! Будто кошмарный сон! Я, вдруг, страшно устал! Как Афонин? Будет жить?» Батурин хлопнул себя по лбу, отчего лоб покраснел, выпачкался кровью: «Совсем забыл! Афонин умирает! В животе у него отбивная котлета! Проживет час не больше! Все вас зовет! хочет с вами перед смертью проститься, поговорить по очень важному делу! Он тут у меня отдельно, зайдемте!»
Прошли в соседнюю комнату, где на полу на матраце, испачканном кровью, лежал Афонин. Две стеариновые свечи на столе, где стояли бутылки с вином и валялись кровавые бинты, освещали бледно-зеленое, уже почти мертвое лицо Афонина… Он застонал и открыл глаза, когда Галанин тронул его за плечо, — видно не узнал, — ругался:
«Мать твою за ногу! гад! пить дай! вина! скорее, жжет в груди!»
Галанин вопросительно посмотрел на Батурина, тот мрачно кивнул головой: «дайте ему! пусть пьет! это ему не повредит, а боли будут меньше! Ну я пойду, слышу, что принесли еще одного, пока!»
Когда он ушел, Галанин стал на колени около умирающего, поднес ему большую чашку вина, когда тот с жадностью выпил, налил снова, осторожно поддерживая голову, поил, смотрел с жалостью и тоской в мертвое лицо с закрытыми глазами, чувствовал себя виноватым, что этот юноша умирал здесь в далекой Франции так и не дождавшись возвращения домой, своей смертью давая возможность немцам, Кригеру и другим расстреливать французов, виноватых только в том, что они любили свою родину!
Что же с того, что он и его солдаты были в стороне от всех этих зверств? Тем что они были с немцами, были они тоже забрызганы той же черной кровью!..
А Афонин открыл глаза и смотрел внимательно на Галанина, точно читал в его душе, от его взгляда острого и мудрого стало неловко, Галанин нагнулся к нему поближе: «Афонин, вы меня узнаете? Это я — Галанин! Вы хотели меня видеть, я пришел и слушаю вас только говорите потише, не волнуйтесь. А то будет больно!» Афонин улыбнулся весело, как тогда, когда был здоров и воевал: «Больно не будет! А если и будет, потерплю! Конец все равно скоро… Чудно, что смерть так близко от меня стоит… вон в том углу… проклятая! Да! а громко и захотел бы — не смогу — силенок то и нет! Самому чудно! ведь какой был? Вы помните, товарищ Галанин? кулаком гвозди в доску забивал! и вдруг, как дите малое стал, от пульки этого деда француза! Вот что я хотел вам сказать: слушал я как он тогда кричал, когда я в него из автомата палил… Виф ла Франция!.. За Францию, значит, умирал! И так весело кричал! а почему? Знал за что умирал! За свою родину! И еще успел и меня забить перед тем как кончиться! Хорошо и очень даже красиво! И вот я тут лежу один и умираю! И все думаю… как он весело, красиво умирал! А вот за что я умираю? и все, кто до меня здесь в батальоне погиб и другие, которые в очереди стоят? Думаю так и плачу… в животе болит и ответа дать сам себе не могу! Там в России, пока вас не было, тоже не знал, потом вы меня научили и точно глаза у меня открылись: За Родину! за великую могучую Россию! без коммунистов, гадов! И с охотой начал воевать! Да… а потом приехали мы сюда… сказывали вы — на время… отдохнуть… новое оружие получить! Ой… дай скорее вина! скорее… жжет в груди, сердцу больно!»