Изменник
Шрифт:
Согласились, но просили дать хоть немного вина и автомашины для начальства… Закржевский улыбнулся своей улыбкой польского ксендза: «И не просите! не даст ничего, говорит что дает вам полчаса времени, чтобы вы убирались. Я с ним согласен, так как вижу, что вы Бем, не офицер, а трус, и все кто с вами! Я лично счастлив, что продолжаю служить под его командой, уверен, что как нибудь мы вывернемся, в то время как для вас все кончено, завтра вы будете сидеть в лагере для военнопленных, а послезавтра вас будут судить, как военного преступника! Вы еще не забыли Дюна? Итак, повторяю, через полчаса если вы еще не уберетесь, я прикажу моим пулеметчикам открыть огонь по вашей банде!» Так как умирать никому не хотелось и война была фактически уже кончена, подчинились и ушли пехотной колонной с огромной простыней на древке, как приказал утром Ланг.
Темнело… Галанин вышел на площадь и в церкви влез на колокольню. Стал рядом с Закржевским, смотрел на огоньки выстрелов врага, который начал обстреливать позиции его отряда, узнав, без сомнения, от Ланга что небольшой отряд Галанина не подчинился его приказанию и решил продолжать бесполезное сопротивление.
Галанин успокаивал себя и Закржевского: «Теперь я уверен, что мы выскочим! Может быть не все но, наверное, большинство! Тут только продержаться немного, пока окончательно не стемнеет и двинемся. Уверен, что пройдем незаметно! Вы видите, где они стреляют, вот там и там, везде где дороги! мы туда и не пойдем! Проскользнем у них под носом! Теперь вот что, Закржевский! Если со мной что-нибудь случится, вы примете командование нашим отрядом и выведете его в Швейцарию! Там вам будет трудно не дать моих детей в обиду. Но постарайтесь! сделайте все возможное, что бы их не выдали на растерзание этому Сталину! Я вам буду чрезвычайно благодарен! Так значит согласны?»
Закржевский молча пожал руку своего командира, оба они были слишком взволнованы, что бы говорить, слов не было, и молча продолжали наблюдать за перестрелкой!
Пока Саня Красильников не пришел к ним, доложил, что удалось поймать языка, поляка и допросить. Окружены они были, оказывается только одним полком альпийских стрелков с двумя орудиями, танков нет. Все остальные части врага стянуты против 5000 немцев и русских под командованием Ланга и останутся там до конца капитуляции. Все трое радовались, — это было хорошее начало, раз танков нет-будет легко пробиваться…
— «Саня, вот что, постепенно стяни наши дозоры сюда на площадь. Как только стемнеет совершенно, выступим. В авангарде вы с вашими бойцами, дальше Зайцев и, наконец, Петров. В арьергарде я с первым взводом нашей первой роты… Идите! распорядитесь вместе с Закржевским… Ни слова! Я приказываю! Поторопитесь!»
Так и сделали. В темной безлунной ночи стянулись в кулак и ударили на врага, — впереди Красильников с Закржевским, Зайцев, Петров и, наконец, Галанин отбивались от наседающего врага. Конечно все те, кто торопился по каменистой тропинке, не отдавали себе отчета о страшной опасности, нависшей над жалкими остатками когда-то могучего батальона. Все, кроме Галанина и Закржевского, которые в последний раз пожали друг другу руки, спустившись с колокольни. Оба, русский и немец видели перед собой не привычных врагов, с которыми они имели до сих пор дело во Франции, не макисаров, неопытных в военном деле. На этот раз правильные и уверенные маневры врага, говорили об опытных, закаленных в боях регулярных французских частях, поэтому и торопились уйти поскорее по направлению гор, за которыми мерещилась обетованная страна Швейцария!
Пока потери были невелики хотя пришлось бросить все автомашины с большими запасами продовольствия и боеприпасов, сохранив только свои автоматы, ручные гранаты и последние еще неиспользованные панцирфаусты; уходили так быстро, что их отступление походило на бегство! Шли как волки и скоро свернули с дороги на чуть видную в темноте осенней ночи тропу… Теперь план был простой. Пока все бойцы под командованием Закржевского пройдут горное ущелье, Галанин с Рамом должен был сдержать наступающих французов… Сказывалось, в который раз, его упрямство и вера в свою звезду! Он, все последние часы после смерти Шурки думал только об одном и страдал от сознания, что он не только погубил себя, но и всех тех простых людей, которые ему поверили, поверили его безумию… И жизнь, поэтому, казалась ему конченной и не стоило труда стараться спастись, стать снова эмигрантом, снова вернуться к лопате и кирке! Смотрел на вещи трезво, знал, что не сможет сделать этого, мешало упрямство, самолюбие и старость! Кроме того чувствовал себя усталым, таким усталым, что засыпая, не хотел просыпаться, проще говоря, хотел умереть и сейчас представлялась возможность умереть с пользой для своих детей! Потому что он видел, что они, солдаты и офицеры РОА хотели жить, были совсем молоды и сильны и не боялись испытаний!! Не любил громких фраз и сам сердился на себя, когда про себя говорил, что хочет пожертвовать своей жизнью для спасения своих бойцов!
Свою злость срывал на тех кто остался с ним у скалы и которые готовились умереть вместе с ним, в первую голову на Аверьяне: «Вы, Аверьян только мешаете мне, отвлекаете меня от самого главного, не даете мне сосредоточиться! Чтоб вас черт побрал!» Аверьян лежа рядом с ним у пулемета виновато оправдывался: «Не буду! не буду! Вот чтоб мне провалиться сквозь землю! Не для того я бежал.» — «Знаю, знаю! по всем европам и так далее, чтобы пропасть, но тогда не вскакивайте, лежите! Ложитесь за этот камень! Черт вас побери! Рам! приготовиться! не стрелять пока я не прикажу! по нашему рецепту! В морду! Залпами! И ручными гранатами… внимание! Идут.»
Пока шло все хорошо! Два раза подпустили почти вплотную врага и два раза его прогнали, во второй раз Галанин бросил своих бойцов в контратаку, но вернулся скоро, потеряв две трети своих солдат вместе с Рамом. Ругал самого себя потихоньку, вслух Аверьяна: «Какой вы боец! А еще освобождать Россию собрался!» Но знал, что напрасно… что он требовал от всех невозможного.
Когда заметил при свете ракет, что осталось только девять бойцов, которые лежали вокруг него, отдал приказ уходить и побежал за последним бойцом… И тут случилось то, чего он так боялся… этот хромой человек мешал ему сосредоточиться, мешал ему бежать за всеми остальными туда, куда влек его инстинкт самосохранения, внезапно проснувшийся с небывалой силой! Ведь в двадцати шагах от него был спасительный лес, где можно было скрыться. А Аверьян как будто издевался над ним, ковылял при свете многочисленных ракет, которыми устроили небывалый фейерверк французы. Прямо хоть плачь! Было отчего рассмеяться… пришлось вернуться и помочь этому дураку бежать, словом и делом. Схватил за руку и, увлекая за собой, закричал ободряюще:
«Аверьян! косой черт! Не теряйтесь! Видите лес? Еще каких нибудь десять шагов и мы там!» Вбежал сам в кусты, растущие на опушке и силой протащил, проволок за собой, легкого как перо, Аверьяна… Было время, так как вслед за ними неслись и рвались бризантные снаряды, успел вздохнуть с облегчением и упал…
Показалось ему, что он провалился в глубокий колодезь, выложенный красным кирпичом, знал, что если упадет на дно, погибнет, поэтому старался изо всех сил остановить свое головокружительное падение вниз и вылезть наверх, начал долгую кропотливую работу… Лез сначала очень скоро, потом все медленнее карабкался вверх, и когда ему казалось, что он уже достигал поверхности земли, вдруг снова срывался и падал и так много раз, — от этих бесплодных усилий чувствовал отчаяние и боль: болело главным образом в трех местах: во-первых, голова! Ужасно! Как будто Левюр и Джонсон лупили его по скуле молотом, во-вторых, рука, как будто, Бем и Ланг, как собаки грызли ее и пили ее кровь, отчего она немела и казалась камнем, в-третьих, жгло и першило в горле, хотелось пить, во что бы то ни стало и что угодно: вино, пиво, водку, но самое лучшее чистую воду Сони, и все время его бесплодных карабканий и падений вниз, чувствовал он эти три боли, все больше и безнадежней!
И, вдруг, когда он пришел совсем в отчаяние и решил окончательно спуститься на дно колодца, с последним отчаянным усилием схватился за край земли и вылез. Открыл глаза и осмотрелся, сначала долго ничего не понимал, смотрел на кусты, на голубое небо, на какую-то козявку, внимательно и долго и не понимал в чем дело… так сильны были эти три боли: головы, руки и горла! Потом начал стараться вспоминать, очень нескоро, но вспомнил, не все, урывками; то видел с колокольни огоньки выстрелов в сумерках теплой осенней ночи, то уходящий отряд под командой Закржев-ского, потом Аверьяна, который лежал рядом с ним и кричал: «Не робейте, господин комендант, всех этих гадов побьем!» Дурак! как будто он, Галанин, боялся… впрочем да… робел… за себя и за Аверьяна! Боялся, что не успеет убежать с ним в лес, и потом колодезь и эта боль, и эта страшная жажда… так пить захотелось, что по привычке сказал: «Аверьян! вина! живо поворачивайтесь!»
Скосив глаза на онемевшую руку, понял сразу почему она затекла… на руке лежала голова, знакомая своим очертанием и цветом волос… Ясно! это был Аверьян, спящий или тоже раненый, как и он, может быть убитый… Свободной рукой схватил за волосы и сбросил эту голову в сторону… Аверьян лег, как будто удобней, показал свое очень желтое лицо! Ясно было что Аверья был убит так как лицо его было страшно желтое и даже синеватое.
Пошевелив пальцами руки, Галанин почувствовал что ему стало немного лучше и он перестал думать об убитом Аверьяне, начал думать о себе, о том, о чем давно не думал. О своей жизни, когда он был рабочим в том городе, где остались его старые знакомые. О том, как он хорошо и спокойно работал на заводе. И какой он был дурак, что променял эту спокойную радостную жизнь на каких то призраков, на тех, которых он никогда больше не увидит, которых наверное никогда и не было, которые, наверное, ему приснились здесь в кустах, под синим небом! Черт бы его побрал, его и этих остов! Что же получается? Получается то, что они все убежали и бросили его одного умирать здесь в кустах с мертвым пьяницей Аверьяном!
Было отчего заплакать! От горя и жалости, к себе, к Аверьяну, к тем сорока девяти, которых он все-таки успел похоронить с музыкой и ко многим другим а главное, к Шурочке! Плакал и жалел долго… но потом все-таки снова начал мечтать о том, как бы выпить! Посмотрел на пояс Аверьяна и вдруг увидел пристегнутую к нему большую двухлитровую фляжку и вспомнил… Так ясно, как наяву… Когда уходили из деревни, Аверьян подошел к нему и дал попробовать из своей фляжки крепкого, горького вина, с торжеством хвалился: «Для нас обоих, когда будет мучить жажда.»