Изменник
Шрифт:
Чтобы скрыть свое смущение, он резко повернулся и пошел к своей машине. Уже открыв дверцу, чтобы садиться, он повернулся, посмотрел на женщин, нашел в последний раз ее тоскующий взгляд: «Прощайте, не поминайте лихом, а я… всю жизнь вас всех помнить буду». Отвернулся, заметив слезы на черных глазах, сел и сердито захлопнул дверцу. Чтобы раз навсегда кончить эту неприятную историю, смотрел на крыльцо горкомендатуры, где суетились немецкие солдаты и русские люди, внезапно увидел Столетова, который выбежал на плошадь, размахивая какими то бумагами, грязными и помятыми. Вид у пего был испуганный, борода спутанная, лицо красное.
Он бросился к машине Галанина, нагнулся: «Слава Богу, товарищ Галанин, вы еще не уехали. Тут у меня небольшая просьба, этот маленький расходец надо оформить».
— «Какой расходец?», удивился Галанин: «Да этот вчерашний праздник, по случаю нашего освобождения. Водка и наливочки. Эти новые немцы — они совсем на вас не похожи. Требуют отчетность… наличность, так сказать… ругаются за эту пустяковину. Не могу понять! А вы ведь в курсе делов. Знаете, что мы маленько выпили, так сказать, уж пожалуйста, подтвердите господину коменданту». — «А, вот оно что. Конечно, давайте сюда мы оба подтвердим. Но, позвольте, ничего не понимаю… тут что-то не то! Неужели мы так много с вами выпили? 182 гектолитра водки и 21 гектолитр наливки! Но это что-то невероятное. Вы изволите шутить со мной?»
Столетов смущенно чесал бороду: «Но я вовсе и не говорю, дорогой товарищ, что мы с вами вдвоем вчера с помощью господина Розена у Павловых все это выпили. Тут ведь совсем иная загвоздка получается. Тут ведь надо уточнить, в чем дело? А дело в освобождении, праздничек совсем особенный за многие годы. Этот особенный праздничек не только весь город, но и весь район праздновал. И вот после сего уточнения получается, что выпили совсем малость. Но, может быть, вы все таки сомневаетесь, думаете, что Столетов хочет вас напоследки обмануть? Вот проверяйте, я все ваши и господина Розена записочки сохранил, да несколько от Шаландина, на радостях по ошибке подписал. Вот пожалуйста: от вас сразу на пять гектолитров… а вот на двадцать пять, тоже вы, вот от господина Розена сразу на сорок, вот и его подпись. Тоже его для «Первого Мая» — двадцать, вот ваша. Так как же? уж пожалуйста защитите, а то ваши тут шибко ругаются, к стенке грозят поставить за расхищение».
Галанин взял кипу помятых бумажек, перелистал их, вспомнил как ночью подписывал не читая записки, подсовываемые ему Столетовым, схватился за голову, смеясь подозвал Розена: «Эмиль, идем к коменданту, спасать положение. Смотри, что мы с тобой вчера натворили, сколько выпили!» Розен с удивлением просматривал бумаги: «182 гектолитра водки и 21 гектолитр наливки — это значит всего 2030 литров… Доннерветтер! Куда же столько?»
Столетов продолжал оправдываться: «Совсем даже мало, господа офицеры! Учтите одно: пили все, все население. Вот только одни евреи всухомятку просидели». Розен согнувшись вдвое смеялся: «Правильно! Ну что же нужно идти улаживать, оба мы виноваты, но как? А, Алексей?» Галанин беспечно махнул рукой: «Пустяки! мы выдали проходящим немецким частям и все. Но только, как они все нас ловко за нос провели? А я, дурак, все думал, что я литры подписывал, смотри как они неразборчиво гекто приписывали! Но в общем получилось прекрасно в смысле пропаганды. Весь район будет помнить освобождение от коммунистов и мы тоже. Не тревожтесь, господин Столетов, давайте сюда бумажки и идем».
Когда Галанин с Розеном вернулся к автомобилю, Нина, согнувшись под тяжестью коромысла, уходила от лип, за ней оборачиваясь бежал Васька. На душе у Галанина было грустно и неприятно. Он видел немецкий флаг над городом, группу кричащих на крыльце горкомендатуры немецких солдат, около них почтительно согнувшись, стояли Иванов и Столетов, в стороне вдруг притихшие русские мальчишки… и ему казалось, что он, Галанин, обманул их всех, город, район, и Нину с сыном…
По пыльной дороге Галанин уезжал из города вместе с Розеном, осторожно на тормозах вел машину вниз к реке, молчал и слушал как восхищался его приятель: «Мой друг, сколько мы выпили вчера, а чувствую я себя превосходно, в голове светло, можно снова начинать, между прочим, в кузове находится ящик водки, подарок Столетова. А Вера? Я вчера был в нее влюблен как мальчишка и жаль, что даже поцеловать не позволила. И Нина тоже хороша, ты у нее пользовался успехом и она сегодня даже плакала. Держу пари, что ты провел с ней ночь, я потом наводил справки, Шаландин сказал, чтобы я не беспокоился и что он поставил у ее дома полицейского, так сказать охранять сон молодоженов!»
Галанин покраснел, вспомнил, как он выходя от Нины натолкнулся на полицейского, который спал на скамейке у крыльца. Промолчал и продолжал вспоминать всю прошлую ночь. И ему казалось, что ничего не было, а просто он видел странный светлый сон. Его приезд в этот лесной город, хлеб-соль… трехцветное знамя. Вера, Нина, цветы на площади… поцелуй у поверженного Сталина. Столетов, тетя Маня, розги дяди Прохора… запах лип и трель сверчка. Верина комнатка с портретом Сталина… пощечина… прием у Павловых… бедная жесткая кровать Нины и на подушке смеющееся лицо с разметавшимися черными кудрями…
Да, это был сон. Все это было уже как будто в тумане. Как будто вышли люди из дремучего леса, улыбнулись ему загадочной улыбкой и снова ушли в чащу дерев. Наверное он их никогда больше не увидит и они скоро сотрутся в его памяти.
Внезапно он почувствовал себя страшно усталым. За мостом через Сонь он остановил машину: «Послушай, Эмиль, может быть ты сядешь за руль, мне что-то дремлется?» Розен уселся удобно за рулем, смеялся: «Да, дорогой мой, а что скажет твоя жена по поводу твоих ночных похождений?» Галанин зевнул: «Она об них никогда не узнает… и потом… разве это измена? Мне кажется, что наоборот: я вместе с ней изменял столько лет, и знаешь кому? Моей родине России».
Автомобиль вылетел на песчанный бугор, повернул к лесу, в котором уже давно скрылись самокатчики и их шоферы на автомобиле Розена. Обернувшись, Галанин смотрел на город. Он лежал за рекой у его ног, уже далекий, залитый лучами горячего солнца, становился все меньше и вдруг внезапно пропал в море разбежавшихся сосен и берез.
«Занесло тебя снегом, Россия!»
Галанин встал сегодня поздно, когда Розен уже ушел, вызванный к генералу. Он медленно побрился, умылся, искоса посматривая на замерзшее окно, потом со вздохом открыл толстую книгу. Было скучно и впереди опять был скучный день, обед в офицерском собрании, прогулка по лесу, занесенному снегом, обступившему со всех сторон военный городок, где был расположен штаб. Затем неизбежное синема и длинный скучный вечер с карточной игрой и водкой.
С их назначением медлили. Приезжали и уезжали зондерфюреры в новеньких офицерских мундирах, специалисты по сельскому хозяйству и промышленности, а он с Розеном продолжал сидеть в этом городке. Как будто в штабе не знали, что с ними делать и по вечерам, ложась спать, Розен ругался: «Эта тыловая сволочь, мужичье! Одели офицерскую форму и вообразили себя господами, а за обедом вилкой и ножом не умеют пользоваться и в носу ковыряют. Смотри, Алексей, вот ты двадцать лет был рабочим, а потом повоевал офицером какие нибудь полгода и из тебя получился настоящий барин! Что значит раса! Сразу видно, что ты сын столбового дворянина и немецкой баронессы. А эти — будут двадцать лет офицерами и все равно хамами останутся! Прямо противно с ними за одним столом сидеть! Надоело!»
Фон Розен быстро сделал карьеру. После возвращения в штаб дивизии со взводом пленных, которых Галанин уговорил сдаться, его произвели в майоры и наградили железным крестом, вместе с ним получил железный крест и Галанин. Здесь в тылу они резко выделялись из толпы новоиспеченных зондерфюреров, которые с почтением уступали им дорогу, с изумлением прислушиваясь к их немецко-русскому разговору. Но зондерфюреры получали назначения по различным областям Белоруссии, оставляя Розена и Галанина продолжать сидеть в скучных и серых казармах военного городка. Просвета, как будто, не было, но вот, наконец, сегодня Розена вызвали к генералу и Галанин обрадовался, надеясь на конец этого нудного ожидания.
Он рассеянно перелистывал книгу и старался сосредоточиться, но мысли его были далеко. От Мариэты писем уже давно не было. Он предчувствовал, что дома что-то случилось, что ему нужно, как можно скорее туда ехать, чтобы на месте все узнать и решить, но продолжал медлить. Розен уже успел побывать дома в отпуску и уговаривал его тоже ехать: «Чего ты сидишь здесь? Все равно делать здесь сейчас нечего. Поезжай, отдохни! Потом, когда снова нас запрягут, неизвестно, удастся ли вырваться домой».
Но Галанин медлил, он чувствовал, что что-то рвало его последние связи с прошлым и, в глубине души, радовался этому. Его жизнь до войны казалась ему такой далекой и неправдоподобной, он не любил вспоминать о своей работе на фабрике, о своих знакомых, о своей жене, которая становилась для него с каждым днем все более далекой и чужой. Не мог понять, как мог он прожить с этой недалекой женщиной десять длинных скучных лет.