Изменник
Шрифт:
За околицей снежные бугры, занесенные снегом, колья и кресты спускаются к озеру… бедное колхозное кладбище осененное несколькими согнувшимися под снегом деревьями. Проваливаясь по сугробам, Галанин ходил между могил, искал, за ним, опустив голову, тащился Станкевич. Остановились около новых крестов, Галанин рукой стер с них снег прочел: Нина Сабурина. 1. 2. 42 года. Сорвал фуражку, закрыл глаза, потом оглянулся на два других креста, на отца и сына, на те же страшные даты, спрашивал глухим голосом бледного Станкевича: «Подробности этого преступления я знаю. Но ты мне скажи, кто? Кто донес этим преступникам? Ведь знаешь!» Савелий не отвел глаз, отвечал спокойно: «Да кто же как не бабы наши проклятые. Все они, суки проклятые, с длинными языками. Ведь как жалко. Все Красников старался, жид проклятый. Чистый дьявол!»
Галанин схватил его за горло: «Молчи, ни слова больше. Так говоришь, бабы! Не верю, не обманешь. Ну ничего, все равно узнаю и тогда…» Еще раз посмотрел на кресты и колья, сжал кулаки: «Савелий, колья убрать. Или кресты, или ничего. И кладбище привести в порядок. Сам здесь лежать будешь. И эту трактористку похоронить здесь и крест поставить с датой 11 февраля. Еще много здесь ляжет, над всеми кресты. Я приеду, проверю». Галанин смотрел как в зимних сумерках от него уходил Станкевич, вздрогнул, напрягая свои глаза: Савелий шел от него быстро бесшумной волчьей походкой… вспомнил слова Конева… ему было страшно…
Глухой ночью с четырьмя лыжниками доехали до развилка на Парики. У темной сторожки лесника встретились с Вильде и его солдатами. Вильде бодро рапортовал, что весь день вел перестрелку с партизанами, сначала у Дубков, а потом недалеко от Париков. Потерь не было. В сумерках партизаны неожиданно ушли на север, он их преследовал километров пять, потом вернулся к сторожке, согласно приказания.
Галанин довольно улыбался: «Хорошо, очень хорошо! Все было так, как мы и хотели. У меня тоже нет потерь и коровы уже давно в Комарово. Спасибо, Вильде! Я не замедлю сделать соответствующий доклад вашему начальству. Теперь вот что: домой мы не поедем. Я передумал, мы с вами ознакомимся с районом. Отправляйте ваших солдат в город с донесением вашему коменданту, мне оставьте пулеметный расчет, скажем, человек пять с пулеметом, надежных, храбрых людей и поедем по колхозам и совхозам, начнем с совхоза «1-го мая», отсюда близко, каких нибудь пять километров! Там заночуем, т. к. все устали, а мы с вами в особенности. Распорядитесь поскорее!»
Через несколько минут грузовик двинулся в город с довольными солдатами. Вильде со своими солдатами на санях, из которых угрожающе торчал пулемет, ехал непосредственно за Галаниным, Степан с лыжниками бежали впереди, замыкали колонну остальные сани с уплотненными агрономами. И все было так как решил Галанин, несмотря на нытье Аверьяна, ночевали спокойно в совхозе 1-го мая. Ночь прошла спокойно и партизаны, растерявшиеся от неожиданных маневров белогвардейца, осторожно преследовали грузовик с немцами, возвращавшимися в город, на почтительном расстоянии, думая, что преследуют весь его отряд.
Потеплело и на лес упал туман, покрыл собой дороги и сделал призрачными деревья, кусты, столбы и дома. В этом тумане разъезжали агрономы Райзо, Галанин со своей свитой, из полицейских, и немцы под командой Вильде. Объезжали колхозы и совхозы, подсчитывали на местах наличие скота, зерна, инвентаря и проверяли работу старост. За ними гонялись партизаны папаши, веселые и Красников, в надежде поймать и уничтожить банду немцев, белогвардейца и их слуг, агрономов.
Но сильно мешал туман, плохие и вдруг ставшие неточными сведения из города и из колхозов и совхозов. И болезни тоже! Долгая и лютая зима сильно отозвалась на здоровьи партизанов, жизнь в холодных сырых землянках, недостаток теплой одежды и крепкой обуви, недостаток соли, полное отсутствие медикаментов. Люди болели, умирали от тифа, остальные слабели. Ждали с нетерпением теплых дней, чтобы отогреться и набраться сил на солнышке для дальнейшей борьбы за родину и Сталина. Но хотя злоба против немцев и изменников не проходила, даже крепчала, после неудачной атаки города не любили отходить далеко от лагеря, где чувствовали себя в безопасности со своими окопами, минометами и пулеметами. Поэтому приказания папаши хотя и исполняли, но вяло и неохотно.
11 февраля после неудачной засады у Дубков вернулись на остров, доложили о неустойке товарищу Соболеву, который немедленно отправил новых людей на Озерное, оттуда было получено донесение, что Галанин появился там, убил Настю, реквизировал скот и погнал его на Комарово. Пришли туда поздно, Галанин исчез, исчезли и коровы. Сильная группа лыжников двинулась к городу, чтобы нагнать Галанина с агрономами. Другие погнались за коровами, тоже напрасно. Коровы успели войти в Комарово, около города догнали немцев в их грузовике, которые успели во время спуститься к мосту и его переехать. А Галанин оказался в совхозе 1-го мая, где преспокойно пил водку и потом ночевал.
К полудню, в тумане вошли в совхоз, чтобы узнать там от своих верных людей, что Галанин бежал на Холмы.
Не задерживаясь в совхозе, погнались за ним на Холмы и, наконец столкнулись с ним, там, где никак не ожидали его встретить, на Черной балке. Агрономы, немцы и полицейские подняли стрельбу из автоматов и пулемета, беспорядочную и безвредную, но пришлось во избежание ненужных потерь отойти в лес.
Вернулись опять на остров ни с чем, доложили папаше о передвижениях совершенно непонятных Галанина… и пошло. Отправилась свежая группа партизанов на нескольких санях, новые лыжники бежали вслед гуськом, за ними на санях председатель горсовета, сам Судельман с Красниковым и новыми евреями, поступившими на партизанскую службу. И началась какая то игра в прятки, утомительная и бесполезная. Дошло до того, что однажды ночью все спали в одном и том же колхозе, на одной околице Галанин со своей бандой, на другой Судельман со своими партизанами и евреями, ночевали разделенные длинной белой улицей и туманом. Утром столкнулись в центре колхоза, от неожиданности разбежались в разные стороны в плотную вату тумана. И потерь не было на обеих сторонах, ничего кроме страшной усталости и смертельной злобы на противника, на зиму, на туман. Сходились, сталкивались и расходились, как слепые… и весь район зажил странной призрачной жизнью.
Стреляли везде в самых глухих лесных трущобах и на улицах колхозов и совхозов… долго, нелепо. По дорогам носились неясные фигуры лыжников, покрытые инеем лошадиные морды, оглобли, задки саней и раздавался веселый звон колокольчика. Крепкий русский мат висел над скованными стужей деревьями: «Подождите, гады… мать вашу… сдерем с вас шкуру, немецких холуев. Где эта белогвардейская сволочь? покажись, гад! чего хоронишься!» В ответ злобно смеялись: «Подождите, доберемся до вас, Сталинские бандиты! Аверьян! а ну-ка всыпь им». Немцы по своему вмешивались в ругань: «Саркменто… Лес… Фоер, Ганс!» В тумане веселым говорком, проносилась лента немецкого пулемета, ему яростно огрызался русский максимка. Снег сыпался с берез, осин и дубов, ели более цепко берегли свой зимний убор, падали, срезанные пулями ветки, с испуганным карканьем носилось воронье, иногда подбитое шальной пулей камнем падал на плохих стрелков, поджав хвосты уходили подальше от воюющих лесные звери. Потом становилось тише и враги расходились до следующей такой же бестолковой встречи. И потерь как на зло не было, только росло одно желание, поскорее вернуться домой, одним в город, другим на остров среди болота, чтобы отдохнуть от утомительной и бесцельной беготни. В группе изменников давно уже кончились запасы продуктов и Столетовской водки, теперь начали жить за счет благодарного населения, старосты угощали колхозными гусями и поросятами, мутной самогонкой собственного изготовления, потом собирали по приказу товарища Галанина колхозников и совхозников, которые слушали разъяснения по текущему моменту.
Недоверчивые лесные люди чесали в затылках, тяжело и трудно думали, задавали вопросы осторожные и ядовитые: «А что, г. комендант, правда, что на фронте неустойка получилась? Замерзают немцы, от Москвы отступили? Правда, что Могилев и Смоленск отдали и отступают на Минск?» Галанин не смущался, объяснял положение на фронте, не скрывал неудач, объяснял их ранней, суровой зимой, отдаленностью коммуникаций, рассказал даже о том, о чем в лесу не знали: о десанте красных в Крыму и об оставлении Ростова, но к концу обзора событий бодро добавлял: «Всего этого нужно было ожидать, но я вам советую проехать на новое московское шоссе и там посмотреть, тогда вы увидите тучи войск и танков, которые днем и ночью идут на фронт. Подготавливается новое и теперь уже окончательное наступление. Летом прикончим Сталина и его партию, увидите, а отступления больше никакого и давно уже нет! Фронт стоит крепко, за Орлом, под Ленинградом, на
Миусе и в Крыму. Не слушайте врак папаши! Ему, сволочи, выгодно сеять здесь смуту, чтобы вас грабить и убивать и заставлять дураков умирать за пропащее дело. Но и его песенка спета. Дайте срок — я его успокою, не будет больше мешать проводить нам земельные реформы: летом конец колхозам, будете все единоличниками, свободными крестьянами на свободной земле. Немцев не бойтесь! Они ведь уйдут. Где им удержаться у вас в лесах. Сами сознают, да и не любят они наших просторов, не понимают их красоты!»
Говорил свободно, весело и как будто правдиво. Колхозники, настроенные сначала враждебно и недоверчиво, вдруг обмякли, их широко открытые глаза восторженно смотрели куда то в туманный лес и они видели за туманом заманчивые картины мира и благополучия, которых не было и не могло быть на этой земле. Походили они на детей, слушающих сказки выживших из ума старух, верили басням Галанина и становились веселыми и добрыми. Говорили коменданту свои самые сокровенные мысли, делились своими опасениями в связи с предстоящими весенними работами и комендант их опять успокаивал: «Не теряйтесь, все будет, у меня МТС в порядке, все с/х машины вам исправлю и насчет горючего тоже не беспокойтесь, все будет, остановка только за вами, за вашей работой».