Чтение онлайн

При звуках этой фамилии в сознании Кирилла словно повернули выключатель: Ирина, любимая! Как же он мог о ней не думать так долго, чурбан бесчувственный?! А ведь ей до сих пор гибель грозит, казнь-то еще не отменили…

— Федор, — начал юноша непослушными губами. — Вы сказали, что я жизнь спас… не только вашу, многих… Тогда дайте мне честное слово коммуниста, руководителя партии рабочих и крестьян, что выполните обещание и сделаете то, о чем я попрошу…

Сомов нахмурился, чувствуя за таким вступлением что-то необычное.

— Хорошо, я даю тебе честное слово коммуниста. И надеюсь, что мне не придется об этом пожалеть, — сказал он, глядя исподлобья. — Ну, слушаю тебя, рядовой.

— Спасите жизнь человека, без которого я не могу жить. Отмените смертную казнь, потому что никто не должен расплачиваться за чужие преступления. Тем более женщина… Освободите…

— Постой, не тараторь. За кого просишь? — перебил Кирилла Сомов.

— Ирина Лыкова…

— За врага народа?!! — взорвался Федор. — За члена семьи наших лютых врагов?! Зорин, ты с ума сошел?! Пойми, ты многого не знаешь. Она — Лыкова! Враг! ВРАГ!!! Ты понимаешь?! Неважно, мужчина она или женщина. Лыковы — враги! Убийцы! Словно мутанты какие… словно… — Сомов с трудом подбирал слова. — Не важно!!! Их нужно истреблять! Понимаешь?! Стрелять, как бешеных собак! Душить в зародыше! Давить сапогом! Обламывать ветки! Выжигать корни!

— Она не враг! — неожиданно смело возразил Кирилл. — Она — моя невеста!

— Невеста?! — взревел Федор. — Зорин! Ты с ума сошел!!!

Сомов подскочил к юноше, схватил его за шкирку и притянул к себе.

— Породниться с Анатолием хочешь? Да я тебя собственными руками в порошок сотру, если твой отец не сможет! — в словах замначальника партии слышались железные нотки. — Лично к стенке поставлю, и не посмотрю, чей ты сын! Пока я возглавляю бойцов северной партячейки, предателей среди них не будет, слышишь?!

Кирилл скинул с себя руку Сомова.

— Вы обещали! Вы обещали выполнить все, чего я захочу! Вы дали честное слово коммуниста!

— Нет! ЭТО — никогда! — ответил тот, вне себя от гнева. — Ты даже не понимаешь, что сделал ее отец, ее брат. Они же обманули Лома, его кровь на их руках!

В следующий момент локоть начпартии врезался парню прямо в нос. Брызнула кровь, а цепкие пальцы железным кольцом сомкнулись вокруг запястья Кирилла, заломили кисть внутрь и бросили его на пол. Револьвер, нацеленный на переносицу юноши, чуть подрагивал в руке разъяренного мужчины.

— Давай! Стреляй! Теперь я знаю, чего стоит твое слово!

Опасность стерла колебания, и в глазах Кирилла, налитых слезами боли, Федор не заметил никакого страха. Наоборот, в них было столько чистоты, столько наивной веры в идеалы, которые прививались парню с детства и которые еще не успели рассеяться под ударами жизненных обстоятельств, что заместитель секретаря Северной партячейки отступил, не найдя в себе сил разрушить эту святую убежденность в СЛОВО КОММУНИСТА.

— Ладно, Зорин, — в голосе Федора еще клокотало бешенство, но черная дырка ствола ушла в сторону. — Раз так все поворачивается, ты вынуждаешь меня свое обещание выполнить. Только смотри, держи ее подальше от моих глаз. Если увижу, могу не сдержаться и пристрелить…

Сомов подал юноше руку и помог встать на ноги, а потом молча повернулся и пошел в сторону Красносельской. Несмотря на все пережитое и страшную усталость, у Кирилла будто выросли крылья: он завоевал право жить для лучшей девушки на свете! О большей награде нельзя было и мечтать!

И он зашагал по туннелю ритмичным, скорым шагом; лишь контузия давала о себе знать звонкой легкостью в голове. И в этом абсолютном Ничто, которое не замутняла ни одна мысль, Кирилл вдруг стал различать шепот: сначала тихий, невнятный голос, который потом будто окреп, к нему прибавились еще звуки. Наконец в пустоте черепной коробки зазвучали невнятные слова…

— Федор! — закричал Кирилл, закрывая ладонями уши. — Ты ничего не слышал?

Сомов оглянулся, но останавливаться не стал.

— Пойдем уже, Зорин, — против воли улыбнулся он. — Нас ждут великие дела…

На Комсомольской-радиальной не раздавалось ни звука. Казалось, вечный покой затопил каждое укрытие, где находился хотя бы один солдат, хотя десятки глаз были устремлены за мраморную арку, впивались в темноту эскалатора и лестниц, обшаривали каждую тень от колонн, а пальцы нервно ерзали на спусковых крючках автоматов. По сравнению с тем адом, что творился здесь несколько минут назад, упавшее безмолвие казалось особенно непроницаемым. И коммунисты, и капиталисты хранили гробовое молчание. Ни с той, ни с другой стороны не доносилось даже стонов, а трупы лишь усиливали смысл словосочетания «мертвая тишина».

Везде, куда доставал взгляд, гранит ступеней был залит кровью бойцов ганзейской штурмовой группы. Изуродованные тела перемешались с оторванными конечностями, стреляными гильзами, оружием и тяжелыми щитами, в каждом из которых виднелось по две-три пробоины. Защитники станции затаились, поджидая врага, но Ганза потеряла достаточно солдат, чтобы не спешить со второй попыткой.

Комендант Комсомольской словно врос в стену, облицованную плитками янтарного цвета. Часть их была посечена пулями, а часть и вовсе отвалилась, обнажив серый бетон, и керамические осколки разлетелись далеко вокруг. Тяжелый взгляд коммуниста мерил лестницу, обнимал колонны, скользил по разбитым плафонам, словно подсчитывал урон, нанесенный родной станции, а лицо походило на гипсовый слепок посмертной маски. Мужчина выглядел статуей самому себе. Как политик и военный, он прекрасно понимал, что поставлено на карту: если Ганза захватит станцию и укрепится на ней, это будет началом конца Красной ветки. Поэтому придется стоять насмерть, как бы пафосно это ни звучало. Атака оказалась поистине ударом в спину. Даже в самом жутком кошмаре ему не могло привидеться, что ганзейцы нападут с той стороны, откуда они появились несколько минут назад. Захватчики, словно в дурном сне, материализовались прямо из воздуха. Если бы не расторопность часовых, которые успели втащить крупнокалиберный пулемет на верхний ярус вестибюля, то радиальная уже полностью принадлежала бы Ганзе. Стараясь, чтобы окружающие не увидели, комендант изо всех сил сжал кулаки, от чего побелели костяшки пальцев. Однако боль не принесла долгожданного пробуждения. В воздухе по-прежнему витал железистый запах крови, а гарь пороховых газов и мелкосеяная пыль оседали на губах отвратительной коркой. Под ногами звонко перекатывались стреляные гильзы, а на мраморном полу лежали трупы убитых товарищей. Потери среди коммунистов были немалые. Комендант попытался проанализировать события последнего часа, чтобы придумать мало-мальски толковый план.

…Окончилась дневная смена, и он лег спать. Само пробуждение мужчина не помнил: какой-то смутный грохот и как будто сразу очутился на перроне с автоматом в руках. Действия на случай тревоги были отработаны до автоматизма, так что фактически он полностью пришел в себя, лишь оказавшись на верхней площадке лестницы, которая делила станцию пополам. С этой минуты разум начал адекватно фиксировать события. В воздухе непонятно откуда повисла мелкая пыль, мешавшая увидеть, что происходит, а клубы черного, едко пахнущего дыма наползали с торца длинного зала, который был наглухо запечатан много лет назад. Истошно выла сирена, раздавались крики и мат, вокруг суетились наполовину одетые люди.