Изольда Извицкая. Родовое проклятие
Шрифт:
4/IХ.52 г.
Славка! Родной ты мой.
Сколько сегодня у меня слез радости: Маша пошла в деканат и выносит мне 2 — понимаешь два!!! твоих письма.
…
В общем, читала твои письма, сидя на столах в конце коридора, и плакала. Я ожидала твоих писем, но не знала милый, какие они будут, не знала…
Поэтому они для меня явились неожиданными и чудесными.
Вдруг подходят ко мне ребята (Пархом и Данка): «Чего ревешь?»
— Да нет, говорю, это «я смеюсь».
— Что-то не похоже.
А потом Пархом выхватил письмо, но я ему сказала, что это не для тебя, и он понял все, сразу отдал.
Только, говорит, пригласи меня обязательно на свадьбу. Подарю тебе четверть водки с соской.
А потом подошел Генка, этот не уговаривал (я их ужасно прогоняла), а подошел к Пархому и велел уйти.
— Но она же плачет…
— Не надо! Это она от счастья, ведь правда, Извеныш.
Генка серьезный, он все понимает.
…
Славонька! Никогда не нужно жалеть о том, что прошло. У нас будет лучше в бесчисленное множество раз, уверяю тебя, потому что я тебя очень люблю.
…
Зачем ты сомневаешься еще в том, что то, что родилось в Облсовете, — это не настоящее. Ведь ты сам знаешь мои мучения.
…
Ты для меня жизнь, а без жизни человек не существует. Правда ведь. А «американку» я доверяю тебе исполнить, мне очень трудно, т. к. при расставании с тобой я очень боюсь за себя. Ясно!
А телефонистка очень, очень и очень слаба. Разве она может прервать наш разговор — только формально. Правда ведь, родной. Мы всегда и везде будем только вместе и ты не ошибаешься, если бы ты видел меня в эту минуту и ты сразу бы понял, что НЕ ОШИБАЕШЬСЯ.
А если ты, гадостный, будешь лентяйничать и диплом будет стоять, то смотри… Запрещаю тебе ходить в разные леса, делом займись, иначе будешь битый лежать с распухшими ушами, когда я приеду… ну уж… примочки я тебе так и быть сама поставлю на уши…
…
Слава! Пожалуйста, напиши мне, как ТЫ понимаешь о моральных качествах человека, ну, советского. Мне это очень нужно. Очень. Ну, как тебе кажется цельный человеческий характер? Сколько сможешь. Это нужно для дела. Роль хочу играть драматическую.
6 сентября 1952 г.
Крокодил!
Вот что! Если ты еще посмеешь мне писать подобные строчки: Не надоел он еще тебе? — то я вынуждена буду приехать экстренно в Ленинград и… надавать тебе в ухи. Что это такое? Слышишь, об этом не может быть ни одного слова.
Видите ли, он сомневается меня назвать «своей» ха-ха! Значит, у тебя, может быть, еще есть… Учти Славец, что я злая и расправлюсь с тобой жестоко. Что? Скажи мне, ненормальная ты фигура, кто тебе дал право так доводить меня своими сомнениями до нервного почерка.
Убью, ей-ей — убью за слова, достойные затаптыванию, зачеркиванию и, вообще, ух! Аж не пишется, мучитель ты мой. Запомни, что у тебя, горе ты мое, всех больше прав на Изку. Она принадлежит тебе — ты это чуешь своим деревянным сердцем, да, пожалуй, его нет у тебя… мучитель…
Скажите пожалуйста, он собирается забывать обо мне… А ответьте мне, Вячеслав Евграфович, у вас что?! — это в пятилетнем плане запланировано? Ась? Нет! Поздно. Да! Да! Потому что…
Я люблю тебя так, Что не можешь никак Ты меня никогда, Никогда, никогда Разлюбить…Ясно! Учти и навечно. Слышишь! ВО!
Заруби где хочешь. Смешно. Человек даже от этого бреда перешел на стихи в письме.
И можешь мне больше о своем сомнении ничего не говорить, а то ты меня «доведешь» до Ленинграда. Я ведь сумасшедшая — учти возьму да и прикачу с кулаками, побью и тут же уеду.
Запомнил?
…
Приехали предки…
…
А дорогой мамка меня атаковала: пишет ли Слава? Говорю — Да! Ты уж его Изонька, не обижай, он ведь очень хороший. — Ну, Славка, я теперь окончательно пропала, т. к. уж и мамка за тебя. А батя меня в краску все вгонял, дразнился, что я очень похудела, потому что вся исстрадалась.
…
Мама и батя очень просили тебе передать привет. Вот!
…
А потом сегодня получила от Нинки заказное письмо…
…
Велит мне верить тебе, т. к. ты «самостоятельный и прочный». Вот и она за тебя… Господи! Ну, почему и Я ЗА ТЕБЯ? Ведь люблю… Невозвратимо и навсегда.
…
Мне кажется, что тебя теперь от меня также нельзя оторвать, как нельзя вырвать у меня сердце. Оно ведь твое, Славка. Как этого не понять.
6/IХ-52 г.
Ведь я перед тобой, дорогой, виновата. Может, я и подлежу наказанию с твоей стороны. Дело в том, что хотела от тебя скрыть одно дело, да так ничего и не выходит. Все-таки решилась. А случилось это вчера. Сидела я на мастерстве. Читали пьесу Горького «Дети солнца». Но ты ведь знаешь, что я везде сую свой нос. И когда началось обсуждение, то появились разногласия. Если ты читал эту пьесу, то ты сам будешь в ней заблуждаться, ибо Горький здесь очень пессимистичен. Правда, он выступает против интеллигенции, но дело в народе, который в пьесе, как неопределенное пятно. Ну, вот и развернулась целая полемика. Но тут выступила Юлька. А Данка Столярская, считая себя гораздо умнее остальных, решила возразить. Совершенно необоснованно нагрубила Юльке. Я, конечно, заступилась. И Данка набросилась на меня, заявив, что мне вообще давно уж надо молчать. Славка! Почему? Чем я обездоленнее других и ее? Наш разговор никто не слышал, ибо мы разговаривали шепотом. Но это было бы ничего, если бы она не оскорбила меня. Знаешь, Слава, я до сих пор не понимаю: «Что я ей сделала дурного?» Она считает, что я вообще должна молчать только потому, что я уже все сказала — это ее слова. Славонька? У меня что-то внутри оборвалось. Значит я — это не я, и все, что у меня было раньше, была не жизнь, а одна ложь. Да? Значит так, раз девчата (Данка, Валька) презирают меня, по крайней мере, они это показывают.
Спустя 5 минут я уже не могла, меня душили слезы. Вскоре кончилось мастерство, и я умчалась в какую-то пустую аудиторию и там проревела не знаю сколько времени.
Ты скажешь, что это малодушие? Да!! Может быть, но, Славка, я себя буквально ломала. Но вот я тебе сейчас обо всем этом пишу, а ведь сначала не хотела, а вот что я решила. Бросить институт. Потому что я не могу больше жить в подобной атмосфере. Ведь, Славонька, они во мне заглушили все-все, остался у меня только ты, один ты. Но тебя-то они у меня не отнимут никогда. Если раньше я почти никогда не была грустна, то теперь почти ежеминутно, потому что мне душно с ними. В общем я решила покончить со всем на свете и уехать, уехать на Восток, куда-нибудь.
Но потом… ты… Славка! Меня забило при мысли, что ты… как я буду без тебя, родной мой? И моментально я решила уехать к тебе, уехать от них, а на остальное мне наплевать. Но… вдруг вспомнила, что в субботу приедут предки. И все остановилось… Но, Славонька, ты, милый, понимаешь, что у меня нет никого кроме тебя, кто может успокоить меня, никого нет кроме тебя.
…
Вернулась вечером домой, и Ритка мне предложила переехать в 61 комнату на ее место. Я согласилась, потому что там гораздо уютней и у стены, вернее, в углу. Переехала. Хотела не разговаривать, но не могу… Я уже все всем простила, все. Славка! Ведь это говорит о том, что у меня нет самолюбия, что я слабенькая. Родной мой, я все это очень и очень понимаю, но я ведь человек, а поэтому хочу, чтобы и ко мне относились по-человечески.
Мало того, Валька без конца ко мне с любезностями о тебе, ты ей нравишься. Вот так.
Если это письмо тебе не понравится, то изорви его, а то я не люблю, когда хранят то, что не по душе.
Милый, целую миллиарды раз.
6.09.52
…
Знай одно, что если ты всегда будешь такою, какой узнал и знаю я тебя сейчас, то НАВСЕГДА с тобою буду, каким бы не был тяжким час.
…
Ты стала для меня дороже всех на свете, ты просто звездочка моя, которая была над нами (ее уже не видно в Ленинграде), когда сидели мы с тобой, а где?… — ты знаешь — ты настоящий друг мой! Да?
…
Теперь отвечу на вопрос твой, каким быть должен настоящий человек? — так спрашиваешь ты.
Ну что ж, попробую ответить, коль что не так я понимаю — ты не сердись, а тут же ты со мною объяснись и расскажи, где я не прав? Так слушай!.. Одни слова (не помню, кто их говорил) запомнились мне навсегда — сначала я тебе их повторю:
«…Черты, состоявшие из бесхитростной, наивной веры, ясного добродушно-веселого взгляда на жизнь, холодной и деловой отваги, покорства перед лицом смерти, жалости к побежденному, бесконечному терпению и поразительной физической и нравственной выносливости»…
Вот что должно сегодня в человеке нашем быть, а кроме того, чтобы строить умел он, дерзать, — быть честным всегда, творить, побеждать; любить беззаветно отчизну свою — быть сильным и смелым в своем строю. И, самое главное, помнить о том, что время сейчас боевое такое, когда нужно жить, как не жили никто, когда нужно все отдавать лишь на то, чтоб Родина наша могучее стала, чтоб с новыми стройками быстрей засверкала заря Коммунизма над нашей землей!
Такой должен быть человек наш Советский.
Без даты, наверное, 14.09.52
Славка! Любимый мой…
Ну, вот и еще одна разлука… Сколько еще мучиться?
Понимаешь, дорогой, все мои соседи в купе бесчувственные бессердечные типы, они никогда, наверно, не уезжали от дорогого человека. Поэтому они сейчас смотрят на меня, как на диковину.
…
Одна тут уставилась и смотрит, смотрит. Она ничегошеньки не смыслит в сердечных делах. Если бы она знала, что рядом с ней сердце разрывается на куски, ее бессмысленно-любопытный взор бы сменился.
…
А за окном домики, огороды, потом пошла равнина и закат… А облака… Славка! Они были только для нас. Мне так захотелось схватить тебя за лапу, залезть в твой карман и в облака. Вот там бы нас никто не посмел разлучить. Никто!
…
Как горько на душе, что все приходится относить к прошлому. Ведь и эта 11 квартира на 8-ой Советской в 48 доме тоже относиться будет к воспоминаниям. Славка! Ведь правда, что эта квартира окончательно завершила путь наших сердец к чему-то сильному и крепкому. Ведь нас теперь ничто не разлучит…
…
Я сейчас думала, думала, почему у нас так получается? Ведь многие находят себе «половину» (смешно, правда?), многие живут с ней всю жизнь, но не все так относятся друг к другу. И бывает так, что попадается одна очень пылкая натура, а другая слабей… И — проза… Опять проза. У меня есть десятки примеров. А у нас иначе, мы, наверное, оба горячие, жаркие. Ведь, Славонька, о такой любви, как наша, пишут в книгах, показывают на сцене, т. е. хотят, чтобы она была выше и у всех настоящая. Славка! Родной! Ведь это здорово. Очень здорово, что мы нашли друг друга.
Я верю тебе больше, чем себе. Запомни это, курносый. Учти, что верю. А если человеку верят, то, значит, надеются на него, как на себя.
Смотри… Иначе я просто ошибусь не в тебе, а в себе. А это все — жизнь одного человека на земле погашена. Помнишь, я тебе говорила о том, что я определенно стану нечеловеком или меня вообще не станет. Это, Слава, серьезно, несмотря на то, что мне 20, и я люблю и хочу жить. Но жить я могу только тогда, когда со мной будешь ты и наша большая и чистая, определенно чистая любовь.
14.09.52
…
С вокзала, почти ничего не помня, добрел я до дома и первым делом, что я почувствовал, — холод и абсолютная пустота окружили меня.
…
И опять сижу в уголке своем и опять пишу о самом родном, о самом бесценном, о самом любимом на свете — Изульке далекой моей.
Которая третий уж часик На полке второй как сидит И думает тоже (как Славка), О днях, промелькнувших как сон, О том, как прекрасно нам было, родная, вдвоем… Не могу писать я сегодня — Все валится из рук моих, Как тяжело мне, Изулик — Что делать, скажи??? Может, поможет мне сон? Спокойной ночи, дорогая!До завтра!
15.09.52 г.
…
Вот ты мне писала на фото, что через несколько (много) лет ты будешь не ты, а я, ибо настолько мы будем неразделимы; а у меня уже сейчас такое чувство и я всем могу сказать, все, что находится во мне, принадлежит только тебе, без тебя я не мыслю и часа прожить.
15/IХ-52
Родной мой!
Славка! Почти случилось то, что предполагала, а именно: много неожиданностей.
…
Приехала в институт в 10.30, никого не встретила. Но вот прозвенел звонок, и появляется Питаде, я к ней. Ведь, Слава, когда девчата так тепло меня провожали, когда, собственно говоря, они-то мне и насоветовали кучу глупостей, то я думала, что они-то верная поддержка.
Опять ошиблась. Питаде мне ничего не ответила на мой вопрос. Появились другие и все по-старому. Та же холодность, злоба и абсолютное непонимание. Я растерялась… Спрашиваю девчат, что они сказали обо мне Борису Владимировичу, — молчат. Но ведь мне-то оправдываться надо…
Наконец, одна вымолвила, что сначала сказали, что ты больна, а потом — уехала к тетке.
И опять какая-то настороженность. Я — все. У меня было дикое предчувствие, что что-то произошло, а они от меня скрывают. Спрашиваю у одного, у другого — молчат. Ребята — так тем дела мало, по-хорошему встретили, а девки зубы точат. Одна В. Дубина (Владимирова. — Авт.) устроила мне оптимистическую сцену: «Где пропадала, блудная дочь?» — это единственная девчонка, которая и опять! поддержала меня. Остальные шипят, что «мне вот будет», что я слишком задержалась, что ждали меня в среду. Кошмар!
Слава, меня трясло, как в лихорадке. Честное слово. Артур, так этот прошел мимо меня и убил; «Теперь расхлебывай?» Славка, я была в ужасе, но держалась в границах! Началось мастерство… Первая моя мысль — как отнесется мастер? Они вошли, Борис Вл. молча посмотрел, а Ольга Ив. окинула меня грозным взглядом и заявила, что «без оправдательного документа мы вам не поверим», и все. На этом все. Я встала и сказала, что таковой будет. Славка, но где? Где я возьму справку, что у меня болела тетка, конечно, все это может забыться, на Ольгино мнение мне плевать, ибо она для меня не только не педагог (лично для меня), но и не авторитет. Потому так говорю, что она для меня никогда не делала ничего полезного в работе и, вообще, мы друг друга не поймем, она считает меня, по-моему, слишком самостоятельной, а ей такие не по вкусу. Но со справкой горе. Советуй живо, иначе еще не знаю, как дело развернется. Потом все стихло. Занимались показом отрывков. Я отказалась, ибо не репетировала — ничего не было сказано. Славонька, но в течение всего мастерства они так (девки некоторые) себя нахально вели (опять шепот и перешептывания). Потом был перерыв, в который я кое-что узнала. Оказывается, про меня в мое отсутствие ходили «грязные слухи», весьма уж беспредельные как о пропащей. Но какие — неизвестно. Я стала догадываться (о тебе…), но подтверждений моей догадки еще не было. Но самое ужасное то, что, оказывается, они все ощетинились на меня за то, что Борис Владимир. при распределении ролей в дипломном спектакле «Спутники» дал мне лучшую главную роль Фаины. Славка! Я-то об этом и мечтать не могла, ибо она страшно большая и трудная, а потом ее должна по мнению многих девчат играть характерная, а Изка… На эту роль хотели почти все девчата, ибо она лучше всех ролей. Славонька! Скажу по секрету, что и я очень загорелась ей, да только не мечтала получить. В общем, тугие дела. Вот они все и злятся. Я не знала, что от радости делать. Теперь мне на них плевать. Поэтому после перерыва я уже сидела в более менее нормальном состоянии. Но Б. В… (здесь и далее: Борис Владимирович Бибиков. — Авт.). Он вел себя, по-моему, странно. Опять та же улыбка и загадочный взгляд. А знаешь, Славка, как поглядит мастер — это великое дело. Доволен он тобой или нет? — это ведь отражается на творчестве. Но вот все кончилось. Подлетел Таллис, договорились о репетиции на завтра, потом Артур хотел мне что-то сказать, и мы договорились с ним вместе ехать. Вылетаю в коридор, гляжу: Борис. Вл. И знаешь, Славка, что значит человеческое участие!! Его как-то даже толкнуло ко мне, я к нему подлетела и стала ему что-то лепетать про тетку, а он — знаешь, как он меня оборвал? Он сделал такой вид, что его все это абсолютно не касается, а только бы в деканате был порядок. «Обязательно напиши объяснительную записку в деканат. Понятно?» — сказал и хотел идти. Славка! Я не знала, как быть. Ведь так может рассудить только Борис ВЛ., самый умный, самый настоящий человечный человек. Я уверена, что если он что-нибудь и знал большее обо мне, то его такт не дал бы ему вести себя иначе, чем так как он пошутил.
А когда я от радости спросила: «Какую мне дали роль?», то он ответил: «Фаину. Ну что, довольна?» — и улыбнулся. Я знала, что он не будет ругать. А ведь иначе могут отнестись только люди с узким понятием о жизни, такие, как наши девчата. Помнишь, я тебе говорила, что раскроется истинное лицо курса и раскопает это сам Борис. Так сегодня и вышло. Ведь по чести, Славонька, у нас на курсе грызня, а как приходят мастера, то все становятся хорошими и особо эта Березуцкая, Столярская и им подобные! А это не так. Слишком много они же говорят, что у нас есть коллектив, а его нет. Вот Борис сегодня и сказал, что, судя по просмотру отрывков, «у вас нет глубокого коллектива на курсе, все поверхностное, а есть какие-то тонкие вещи, что мешает вам». Славка, родной, наконец-то Борис сейчас что-то понимает в нашем народе. И я уверена, что он откроет, что многие у нас не то, что нужно. Но будет поздно. А он убедится. После разговора с Б. я воспрянула духом. Да еще такая роль… Фаина. Славонька, ты не представляешь, как я, дорогой, рада. Когда поехали с Артуром домой, то он начал было рассказывать о том, что произошло, но сели в троллейбус и он замолчал. Единственно, что он успел мне сказать, что я великая дура, т. к. очень откровенна с девчатами, тем более? с нашими. И, вообще, Слава, он о них самого нелестного мнения. Короче: шла трепотня, что Изка уехала в Ленинград к тебе. Вот, дорогой. И они в этом уверены. Теперь я чудно понимаю исчезновение Риты и Вали из общежития (помнишь? я тебе рассказывала). Они, конечно, следили. Как это мерзко. А Березуцкая потому отнеслась ко мне доброжелательно, что ей нужно было занять у меня 20 руб. Ну, это совсем подлость! Вот, Слава, а еще говорят о какой-то актерской этике и высокой морали. Единственное я не понимаю: что им от меня нужно. Что? Ведь есть же умные люди на курсе, которые трезво смотрят на личную жизнь и стараются не вмешиваться. Ведь на то она и личная, чтобы никто в нее не влезал посторонний? Ведь так?
Славка! Теперь, как видишь, родной, мне совсем будет несладко.
…
Побойчее новости: на наш курс приняли Надю Румянцеву, которая играет в «Навстречу жизни», ибо там она была отчислена во время продолжительных съемок. Кроме того, приняли Таню Конюхову, которая снималась в «Майской ночи».
Без даты, наверное, 16 сентября
Родной мой, любимый!
Ну самый чудесный в мире!
…
Слава! Именно так я думала о советском характере с «ясным добродушным взглядом на жизнь» — ведь это здорово. Но самое главное, Славонька, человек должен быть в корне честен, в самой своей середине. Все мелочи, которые мы иногда допускаем, они не опасны, ей-ей, они изживутся сами собой. А вот настоящая честность — это великое дело и еще вера в свое будущее. Не знаю как, но я хочу во что бы то ни стало сыграть сильный характер, однако здесь у меня уступает место еще одно мнение. Славонька, ты ничего не пишешь об интимных, чисто интимных качествах совет. человека. А по-моему, вся вера и честность, прямота души, трезвость взгляда, упорство и чистая откровенная настойчивость должны быть и в любви. Да, в любви к девушке или парню. Вот я представляю именно так любовь. Любовь — это что-то необъятное и горячее, горячее огня. Она не знает границ. Вот тогда она не кончится никогда, ей нельзя будет угаснуть, если эти люди будут сильные по натурам. Они будут понимать во всем друг друга. А раз будут понимать, то и любить за это еще сильнее. Я, Славонька, умом это здорово понимаю, а сердцем еще не знаю. Я просто не надеюсь на свой духовный мир, мне все кажется, что я еще ничего не знаю, что я еще ничего не видела (грязное не в счет, хотя и через него иногда познается хорошее). Вот я люблю таких людей с сильным характером, а поэтому я люблю и тебя, любимый мой. Славка! А ты знаешь, почему я тебя полюбила? Ты — сильный. Да! Морально сильный и здоровый. Пусть у тебя были пустяковые мелочи в прошлом, но я не боюсь, что они тебя снова могут увлечь, потому что я буду любить тебя крепко и буду стараться жить так, как живут настоящие люди. Пусть, мне до этого очень далеко, но хотя маленько я могу уловить. А если я буду честной, то ты меня не сумеешь ни за что разлюбить — простая, но смелая логика, — можешь сказать. Да! Я смело говорю, потому что есть гнусная животная страсть, а есть настоящая духовная связь людей, основанная на одних началах.
Любовь ты моя, Славка. Ведь я искала тебя, красивый ты мой, всю жизнь. Именно тебя, такого прекрасного и такого сильного, обязательно сильнее меня.
Я твои черты находила в любимых героях, твои глаза видела на страницах,
…
Ты мне настоящий друг, товарищ и любимый. А быть настоящим любимым, только таким, за которого может девушка погибнуть, — это счастье. Если ты меня любишь так, да я тебя еще так же — то ведь это настоящая райская, как говорится, жизнь. Это то, что называется, «они жили счастливо»
…
У меня есть Славка, а это значит — надо мной вечно светит солнце, а с солнцем радостно жить…
…
Нет ни у кого такого. И я горжусь, что ты у меня лучше всех. И пусть смотрят, им завидно, что ты такой хороший. Родимый мой. Ну, спать пора, солнышко мое. Целую крепко-прекрепко, «как научилась».
17/IХ
Здравствуй, родной мой!
…
Славонька! Я тебе приведу выдержку. Она по-моему, очень полезная. «Бывает любовь с первого взгляда, она вспыхивает, как искра и часто скоро гаснет. Но есть более сложный путь, когда человек осознает любовь через мучительные сомнения, идет не прямой дорогой, и такая любовь высекает огонь», — это сказал Корнейчук.
Славонька, любимый, ведь это похоже на нашу, только у нас еще больше: и с первого взгляда, и через мучительные сомнения. Правда ведь?
…
Теперь я должна написать тебе ужаснейшую вещь, просто страшную. Это случилось во вторник (вот почему я тебе вчера и не писала). На уроке речи комсорг вызвал меня (в перерыв) в коридор и объяснил, что в среду, т. е. сегодня, будет отчетно-перевыборное собрание, а потом вместе с мастерами будем разбирать твой поступок: самовольный уезд неизвестно куда (тетка уже не внушала доверия и вот по каким причинам). Но сначала все по порядку. Славонька! Со мной случилось что-то невероятное, я стала рыдать, как самая последняя вдова! Когда Марина Петровна (по речи) меня спросила, что со мной, то я молчала и рыдала. Она назвала меня «загадочным ребусом» или «шарадой» и успокоилась. В первый момент я решила сказать комсоргу (очень хороший латыш Таллис), что я буду молчать и ничего не скажу. Он заявил, что это глупо и что мне придется говорить. Тогда я решила отпроситься у Марины П., уехать к Борису Вл. и все до капельки ему рассказать, причем сознаться во всем и попросить, чтобы он помог мне перейти в другое театральное училище, но Мар. П. меня с занятий не отпустила. Но вот я вспомнила такую вещь, что Березуцкая и Кремнева остались сегодня в общежитии, а не поехали в институт, значит они поедут к Б. В., залезут ко мне в чемодан и отвезут ему мои дневники, да в добавок увидят ленинградские фотографии. Я решили ехать в общежитие, а потом к Бор. В. Но Мар. П. спутала у меня решительно все: она заявила курсу, что я еду к Б. В. (вернее, отпрашивалась к Б. В.). Мне стало стыдно, что я скрываюсь от курса, и я не поехала. А когда кончилась речь, то я поехала домой, всю дорогу ревела, как дурень, приехала и бросилась к дневникам — они целы: и я решила их перечитать. Да! Еще в институте я решилась на о! на такую глупость: утопиться. Это я хотела сделать ночью. (Сейчас смешно вспоминать.) Я думала написать тебе письмо и письмо курсу и героически броситься в канал с набережной. Но когда я стала читать дневники, то я даже одетая в платье легла на кровать, но потом разделась, а в 11 часов мне уже не захотелось вставать, и вот видишь, я не утопилась. Господи — это смешно. Но во вторник мне было совсем не до смеха. В общем, я уснула, утром рано проснулась и не пошла в институт. Сначала хотела идти к 8 часам на собрание, а потом решила поехать к 3.20 на мастерство. И вот я лежала в кровати — до 10 часов, опять не могла понять, как это они (девчата) решились на чтение моих дневников. И вот я решила: пойти и рассказать честно всему курсу, все-все до капельки и предаться их суду. Славонька! От этой мысли мне стало очень и очень легко; я решила ехать на телеграф и заказать на сегодня же с тобой… но около 12 часов позвонила Валя Дубина и попросила приехать меня к 1 часу в институт на отчетно-перевыборное, которое продлится всего с 1 до 1.30. Это ведь дело комсомольское, и я поехала. Славонька, как я ехала, как у меня уже болели от слез глаза и голова, об этом не стоит вспоминать. В общем, прошло отчетно-перевыборное. С 1.30 — до 3.20 я мучилась в пустой аудитории, ибо я не могла морально идти на французский, а в 3.20 приехали мастера.
И Б. В. начал такую беседу: о морали актера. Он прочел статью Станиславского, а потом начал нас пробирать: сначала о зазнавшемся Юхтине, но потом обо мне. Он говорил, что за мое недельное исчезновение следует меня исключить, что я не должна была так уезжать, не предупредив никого. Если я девочек и предупредила, то они все равно не заступились за тебя, а лепетали что-то в ответ. И дело в том, что, выходит, меня выбросил коллектив, что трагично. Славка! Я сидела как восковая, т. к. не могла двинуть ни одним членом. А потом он сказал, что если у меня и есть какие тайники (меня не интересует, куда ты ездила), то должна была одной довериться кому-нибудь. Или мне. Но не уезжать так секретно. И если у тебя есть какие-то сильные личные интересы, то тебе, пожалуй, нечего делать в искусстве. Славонька! Он хоть и разорялся на меня, но я не чувствовала обиды ни в одном его слове, он говорил и не серьезно, а просто что нужно было говорить, ибо такая уж обстановка. В общем, Славка, далее загорелось. И очень хорошо, что здесь были взрослые люди: Б. В., О.И., Н.С. — они нас всех рассудили, а то бы мне не выйти живой из аудитории. После его слов Валя Дуб. попросила Б. В. дать мне слово, ибо я сама просила, т. к. я не могла больше терпеть. Но, Славка, меня так било и такой глухой от волнения был голос, что мое выступление не внушило никакого доверия. Они мне не поверили. А я им сказала, что уехала к тебе, что я больше не могла здесь оставаться, ибо атмосфера не творческая и про дневники рассказала, что это злодейство читать чужие дневники. В общем я-то сказала все-все, как я думала. Я созналась в своей лжи и попросила судить меня. Когда я кончила, то было гробовое минутное молчание. Славонька! Но меня так било и у меня так дрожал голос, в общем я ничего не помню как я говорила, но некоторые не поверили. Высказалась Маша. Она заявила, что я нечестная, лживая. Потом выссказ. по поводу дневников и всякая чушь. Мастера молчали. Но, Славка, все высказывания девчат были настолько наивны, настолько детски, что мне-то противно слушать. А они говорили, что я лживая, что я ношу маску наивности, что я никуда не годная. Но вот выступила Березуцкая, которая сказала, что очень жаль, что таким людям паршивым дается все: и талант. Ведь Изке живется очень легко, в мастерстве ей раз плюнуть, мало того, что она способная (а Б. В. в своем высказыв. говорил о моих способн.), она еще на особом положении у мастеров, ее занимаются больше, чем другими, ее любят, а нас, вот, дескать, несчастных, нет. И вот, мол, кто почивает на лаврах. Знаешь, Славка, уж это выступление задело Бориса Вл. Он сначала молчал, слушал, слушал… Но вот выступил Артур, который громко говорил о своей ко мне близости, верности, но почему я в ней ошибся, почему она мне никогда не доверяла, как я ей говорил даже совсем непозволительные для девушки вещи. В общем, Славка, если все говорят о моей испорченности и маске, то ты знаешь, я растерялась не на шутку. И в слезах (я все время это плакала) я вспоминала тебя: «Так почему же Славка меня любит?» Ведь он старше их всех, он больше знает, так почему он мне не говорит о том, что я лживая, что я скрываю истинное лицо под маской?» В общем я, Славонька, была в ужасе. Но вот зазвучал «голос справедливости» Это заговорил Б. В. Он обратился к Березуцкой с претензией, что она осуждает мастеров. В общем, Славонька, я толком не слышала, что он говорил, но только поняла, что он за меня!!!
Ведь О.И. до этого выступила против меня в защиту девчат. А Борис стал говорить о том, что это подлость читать чужие дневники и я осуждаю девушек за то, что они превратили личный мир в сенсацию. Нужно было сделать иначе: кто первый прочел мой дневник, тот должен был со мной поговорить об этом, а не оглашать всем. В общем, Славонька, Б. В. именно рассуждал так, как и я думала. А о моей маске он сказал так, что они очень наивны еще в этом суждении и что эта маска есть у всех, а у Изы она существует потому, что она хороша и обаятельна. Она поняла это, да и как не понять, т. к. об этом ей все говорят, вот она, зная это, выбрала себе героиню и выступает в ее роли. Но это не порок, что я это замечал, но не обращал внимания, ибо знал, что это пройдет у нее, как она встанет взрослей (он говорил о любви). Вот! И когда я на него посмотрела, Славонька, то он был так добр, и я поняла, что со мной он солидарен, что у меня есть поддержка. И вот начала выступать Ольга Ивановна, она после выступления Б. В. заговорила в мою пользу, что я еще очень молодой цыпленок (всего 20!) и что все это пройдет, ибо еще голова юная. Знаешь, Славка, я ей не верю. Вот не верю и все, хоть она много говорила в мою сторону, а чтение дневников чужих назвала свинством. И сказала, что в моем возрасте в дневник можно написать даже то, о чем и не думаешь. Ох! Славка! И Николай Ст. тоже за меня и против чтения чужих дневников. В общем я поняла, что мастера и Б. В. очень легко отнесся, ибо он считает, что все это глупость, т. к. он сам сказал, что девушки все это раздули и что все это не представляет никакой серьезности, просто хорошо, что вы так поговорили, но стоит кончать. И знаешь, Славонька, ребята тоже отнеслись к этому «запросто» как к ерунде. Но мне-то, Славонька, стало легко. Очень легко, что я все сказала и плохое и оскорбительное для некоторых, но они все-таки не поняли, что они не правы, ибо они утверждали, что поступили верно, раз прочли дневники. Собрание кончилось. Говорили еще о Юхтине, о Зиновьеве, который вчера был на занятии, а сегодня уже лежал в больнице, куда попал ночью, его избили за девушку. Кончили… Стали расходиться. А я, Славонька, не знала, что делать… Я стояла у окна и терялась. Я не понимала, что за маска, о которой они мне твердили. Они выступали с предложением, чтобы я с кем-нибудь дружила на курсе (обязательно…) Славонька! Но я не хочу, не хочу, не знаю почему. А Данка Ст. считает, что я должна кому-нибудь с курса доверяться. Тогда опять заступился Борис Вл. Он сказал, что это зависит от характера, а насильно никто ее не смеет заставить. Славонька! Но как я могу дружить, когда у меня есть ТЫ и НИНКА. По-моему, этого достаточно, чтобы доверять свои тайны. А ты… Ты у меня все, и ничто не помешает мне. Ведь без тебя я не смогу заниматься творчеством. Потом ко мне подошла мой лютый враг Данка Ст. и позвала домой. А когда мы пошли в раздевалку, меня все окружили, а Артур стал просить прощение за свою горячность (что за малодушие… не понимаю, тем более он был во многом дерзок и не прав при выступлении). Вдруг навстречу Б. В. — смотрит на меня и улыбается. Я с ним попрощалась, а он… Славка! Я поняла, что он не обращает на это внимания, а главное для него работа и он понял, что девушки мне завидуют, он сам их оборвал, когда Данка мне говорила: «Зачем тебе, Изка, одевать маску, когда ты и так хороша и талантлива», а Б.Вл. одернул ее. Да, неприятно. Но пусть, как бы это ни было, но у меня было чудное настроение. Потом мы с Д. поехали, нас догнали ребята (Лешка и Володя), шли, хохотали, как будто ничего и не случилось. Потом мы с Д. захотели мороженого, каким-то макаром залетели в «Кафе-морож.» на ул. Горького, а потом я пошла на телеграф и заказала на завтра разговор с тобой, родной.
А в общежитии все иначе: они ко мне так все ласковы и внимательны. Кажется, что все теперь хорошо. Но я так ничего и не поняла. Честное слово. Знаю одно, что я, какой была, такой и осталась, только девушки для меня стали яснее.
17.09.52 г.
Ну вот, сегодня получил я новое письмо, в котором ты описываешь свой приезд и просьбы все по пунктам перечисляешь.
Что ж? Я согласен держать все в тайне, никому не говорить, что было между нами; по телефону не звонить и в общем делать так, как ты велишь!
А может быть, и скоро мне вовсе не придется писать тебе из-за каких-то «дур-девчонок», которых так боишься ты, хоть на тебя и не похоже это.
Кто знает, может быть…
Но только я тебе скажу, Изулик, не нравится мне это, зачем бояться и скрывать, коль все давно уже решилось. (Так думается мне, а может, и не прав я?)
Единственное, что осталось у меня, так это письма милые твои, твой голос, который раз в неделю могу услышать и главное — та встреча, которая должна быть впереди.
Вот три бесценных утешения со мною были день и ночь и два последние из них хотят отнять, но спрашивается, по какой причине я не достоин их иметь?
Скажу тебе, Изулик, любить не трудно, любить гораздо ведь приятней, чем одиноким странником в пустыне быть! И я с тобою не согласен, и не согласен также я с безумством, о котором пишешь ты. Безумен был у Горького красавец — Сокол, и про него писал он: «Безумству храбрых поем мы песню!..» — и я согласен с ним.
Так буду петь и я, пусть голова моя безумна, а может быть, немного и глупа еще. Но душа… душа моя чиста и очень страстна… чем очень я горжусь и никого не побоюсь сказать, что я люблю безумно, безмятежно, как сердце мне велит!!!
На этом сказ я прерываю, так я решил ответить на письмо твое, так сердце мне мое велело написать сегодня.
Но на тебя, Родная, я не сержусь, не в силах этого я сделать…
18.09.52
Изуленька, родная, бесценная, моя…
Какая молодец ты у меня!
Ты самая хорошая, самая любимая, самая прекрасная на свете. Родная моя! Как я рад, что такая славная ты девушка, ведь именно такую и искал я, чтоб душу ей свою открыть, с которой можно говорить о всех делах общественных и личных.
…
Так начинал писать, Изулик, перед бурей, уж больно радостно мне было после твоего последнего письма, которое я получил сегодня. А что сейчас? После такого разговора, который как несколько минут назад окончился, когда, наверное, ты не успела и в общежитие еще вернуться? Изулька! Не серчай ты на меня! Я не могу писать тебе неправду и никогда тебе ее я не скажу. Что понял я из разговора, — отвечу прямо. Пусть буду, после слов таких, глупцом и юношей безумным, а может быть, и хуже, кто знает — может быть. Но я запутался сейчас и ничего не понимаю, вся голова моя в тумане.
Ты понимаешь, я никогда ни от кого не мог скрывать того, что было на душе, когда я верил твердо сам себе. Я не боялся каждому сказать о всех своих желаниях, конечно, если это было нужно.
А если кто не понимал меня, ехидно улыбаясь, иль просто реплику бросал с завистливою рожей, я не сердился — нет! А просто говорил: ведь есть еще глупцы земные, которые, ну вот нисколько! души не понимают, — но скоро все поймут. (Не все, конечно).
Но если б кто-нибудь посмел мне запретить все то, чего хочу я, к чему стремлюсь, на что имею полное простое право (что каждый может ведь иметь), тогда… тогда я б был другим и разговаривал иначе с каждым, кто посмел такую дерзость говорить, не объяснив, что я не прав при этом.
Прости, Изок, меня, но сейчас я ничего не понимаю, отчета сам себе не могу отдать, мне непонятно: какое они имеют право самое простое запрещать? Послушная ты, даже очень?
И может быть, опять, как в том письме, придется угадать, что в следующий раз ты скажешь: «Не надо, Славка, мне писать!»
О!.. Это будет хуже бури!
…