Чтение онлайн

Ах, да, ты воспитывал Скатерщикова, сделал из него лучшего кузнеца! В самом деле, похвально. Но где он, этот лучший кузнец? Почему ушел с завода, ушел, даже не простившись, унося горечь в своем сердце? Чем ты помог своему другу, такому же рабочему, как ты, в эти тяжелые дни? Да, да, он вел себя гордо, неприступно, и высокая комиссия решила... и так далее и тому подобное. А может быть, это и есть результаты твоего так называемого «воспитания»? Почему ты остановился на полдороге, «недовоспитал», отступился? Это самое большое твое поражение, Алтунин. Если бы ты загубил слиток весом в пятьсот тонн, да хоть десять таких слитков, твое поражение не было бы столь глубоким, как в истории со Скатерщиковым. Ты расписался в своей слабости, перестал быть авторитетом для Скатерщикова, подменил истинную тревогу и боль за товарища полумерами, уговорами, осуждениям. Пока он прислушивался к каждому твоему слову, пока не проявлял самостоятельности, ты готов был возиться с ним, став в позу учителя. Все ли ты сделал? Тебе кажется, что все. Но почему совесть твоя неспокойна?

А сегодня с тобой что-то случилось, и ты вдруг понял, что были иные пути... Нельзя полагаться полностью на сознательность другого. Это глупая игра в благородство. Скатерщиков ушел от тебя, бросил завод, а ты все надеешься, что он вернется. Психологические эксперименты... Глупо. Ну а если бы это был не давний приятель, а брат твой? Как поступил бы ты? Неужели позволил бы ему уйти, стать недругом твоим?

У тебя особые отношения с Петром — тебе незачем играть с ним. Ты должен заставить его вернуться. Да, да, заставить. У нас иногда бывает слишком много амбиции: почему я должен его уговаривать, я ведь не самый главный? Но ты и есть всегда самый главный, когда речь идет о близком тебе человеке. А сейчас, когда тебе решили оказать такое доверие, ты поднимаешься как бы на новый уровень, когда все личное отступает на задний план. Ты должен, обязан... Нужно найти те особые слова, которые вернут Скатерщикова.

...И он поехал снова на квартиру Скатерщикова. Но того не оказалось дома. Тогда Алтунин подошел к игрокам в домино и сказал:

— Передайте: приезжал командир отделения, в котором он служил. Хотел повидаться.

Все понимающе заулыбались.

Но Петр так и не пришел в цех. Даже воспоминания о прошлом не затронули в нем ни одной струны. Ведь он взял расчет...

Бушевал Самарин.

— Сбежал! Такого кузнеца потеряли! Это твоя школа, Алтунин. Куда же ты глядел? Снять его с Доски, снять!..

Все чувствовали себя почему-то виноватыми. Можно убеждать, упрашивать, в конце концов припугнуть плохой характеристикой, но когда натыкаешься на стену, то невольно опускаются руки.

Почему всех взволновал уход Скатерщикова? Ведь и до этого брали люди расчет? Ну, зазнался человек, даже пытался бросить тень на других — казалось бы, ушел, слава .богу.

Но в бригаде гидропресса все ходили злые, будто потерпели крупное поражение. Скатерщиков пренебрег всем: рабочей честью, чувством товарищества, комсомольским долгом, и это как-то не укладывалось в голове. Неужели можно пасть так низко? Неужели индивидуализм ничем нельзя выжечь из него? Неужели бессильна вся общественность?

Алтунина хоть и не осуждали открыто, но он догадывался: уход Скатерщикова почему-то приписывают на его счет. Нелепо. Но это так.

...Ковка была ответственной. От Алтунина требовалось все его мастерство. Но он никак не мог сосредоточиться. «Взял-таки расчет!»

Каждое слово Алтунина было налито яростью; казалось, одним взглядом он в состоянии оттолкнуть трехсоттонный слиток.

— Закатать хвостовик!

— Отрубить прибыль!..

— Проковать на квадрат!..

— Проковать на восьмигранник!..

Голос был какой-то отсыревший, хриплый.

В пересменку в прессовое отделение заглянул Карзанов.

— Не забыли?.. Завтра переносим испытания со стенда на гидропресс. А сегодня нужно еще раз все проверить.

— У меня сегодня чугунная голова, — пожаловался Сергей.

— Сойдет. Лишь бы не липовая.

Неужели завтра все кончится?.. Даже не верилось в это. А о результатах Сергей почти не думал, был как-то равнодушен к ним. Очень уж устал, выдохся...

И все-таки опять до позднего часа танцевали они с Карзановым возле синего гидропресса П-156, в который уже раз проверяя надежность блоков. Вроде бы все в порядке. Аварии не будет.

Алтунин не помнил, как добрался домой. Считал, что сразу же заснет мертвецким сном, но, как ни странно, сон не приходил. Одолевали разные размышления: о Скатерщикове, о завтрашних испытаниях. Только бы сработала система! Только бы довести все до конца, вздохнуть свободно: тогда можно будет заняться и личными делами. Так условились с Кирой. И снова пришла радость, пришло удовлетворение жизнью. Да, все хорошо...

Он спал и не спал. Опять пригрезилось что-то об отце. Самарин говорил о нем с большой теплотой, как бы объединяя себя с отцом и не отъединяя его от Алтунина-младшего. Поглядел бы на все отец! Автоматизация свободной ковки с помощью изотопов. И Сергей — правая рука изобретателя. Такое отцу, конечно же, и не мерещилось. А ведь он и сейчас был бы еще нестарым человеком. Таким, как Юрий Михайлович Самарин. И возможно, порадовался бы, что скоро, очень скоро их семьи породнятся... Отец уехал на Западный фронт, а был убит на Дальнем Востоке, в Маньчжурии, под Хайларом. Человек не может знать, где умрет. Ты, Алтунин, проходил действительную в Забайкалье и все расспрашивал бывалых людей о Хайларе. Все, что имело отношение к отцу, было для тебя важно всегда.

Хайлар... Хайлар... Пояс хайларских укреплений японцы строили десять лет, а отцу нужно было разрушить их за три дня. Враг засел за четырехметровыми стенами дотов. Доты необходимо взорвать — иначе батальон не выполнит поставленную задачу.

— Рядовой Алтунин!.. — произносит комбат. И больше ничего не говорит. Зачем? Отец уже берет, не торопясь, несколько брикетов тола, пару гранат. Его лицо торжественно-сурово, лохматые брови насуплены, губы сжаты. Он не знает, что это последний час его жизни и что никогда не увидит своего сына. Он выпрыгивает из траншеи и под ураганным огнем ползет прямо на японский дот. Пули ложатся почти у самой головы, поднимают пыль. Он один-одинешенек между жизнью и смертью, но он должен добраться... Из окон двухэтажных особняков выбиваются языки пламени, пылают бараки, бензоцистерны, фанзы. Из пепла торчат широкие кирпичные трубы. Над городом поднимаются вышки железнодорожных прожекторов и серые водонапорные башни со шпилями. Сквозь вой и скрежет металла доносятся крики, стоны...

Отец застыл у груды камней. Лежит без движения лицом вниз. Уж не случилось ли несчастья? Всего каких-нибудь семьдесят шагов до вражеского дота... Дот останется невзорванным... И батальон не сможет продвинуться дальше.

Но солдат ожил, снова переползает от камня к камню. Это уже ползет не отец, а ползешь за него ты, Сергей. Ползешь сквозь огонь, сцепив зубы, не ощущая страха смерти. Тебя, должно быть, заметили: враг открыл огонь из всех амбразур. Ты приближаешься почти вплотную к доту. Не поднимаясь, швыряешь гранаты в амбразуры. Взрыв... Пулеметы противника стихают. По-видимому, там, в доте, уцелевшие побежали в нижние этажи. Ты подаешь сигнал. Батальон поднимается в атаку. Товарищи твои рвутся вперед, сжимая винтовки, автоматы. Вон он, Букреев. Вон он, Пчеляков. И Сухарев тут... Остается не больше полусотни шагов... И внезапно огонь из дота возобновляется. Один за другим падают бойцы. Ты мечешься взад-вперед, не осталось гранат. Что же делать?.. Что делать?.. Каждая секунда уносит человеческие жизни.

Ты поднимаешься во весь рост, страшный в своей решимости, и припадаешь телом к амбразуре дота...

Ни сон, ни явь... Сотни раз мысленно повторял ты все это, хоть и не знал, как на самом деле погиб отец. Но если на войне человек погибает даже от шальной пули, он все равно закрывает собой все амбразуры всех вражеских дотов. Так должен поступать и ты всегда и во всем...

Загремел будильник. Алтунина словно выбросило с кушетки. От неожиданности все внутри трепетало. Светло! Начался день. Новый, необыкновенный день...