Чтение онлайн

— Хорошо, — вздохнул черт, — один, последний, но чтоб был короткий, ясно? Уже почти три часа, а мне нужно успеть сегодня вскрыть еще двоих из списка.

— Короткий, — парень устало улыбнулся, — даже коротенький. Самое большее на три странички. Ты тем временем можешь посмотреть телевизор.

После того, как черт прикончил еще два «Моцарта», он растянулся на диване и начал переключать пульт. Между тем, как в другой комнате он мог бы услышать, как парень, что принес ему шоколадки, стучит в постоянном и нескончаемом ритме по клавиатуре, подобно человеку, набирающему в банкомате некий секретный код из миллиона цифр. «Хоть бы у него вышло что-то действительно стоящее, — подумал про себя черт и подивился муравью, который ползал на экране в фильме о природе по восьмому каналу. — Что-нибудь вроде этого, с множеством деревьев и девочкой, ищущей своих родителей. Нечто, захватывающее тебя с самого начала, а конец настолько надрывный, что люди просто начнут плакать». Он в самом деле был приятным человеком, этот парень. Не просто приятным — одним из достойных признания, и черт надеялся, что тот уже вот-вот закончит. Было уже начало пятого, и через двадцать минут, в крайнем случае через полчаса, неважно, кончит — не кончит, он должен будет содрать скотч у человека, вынуть товар и смыться оттуда. Иначе после этого там, на складе, он нахлебается такого дерьма, что ему и думать об этом не хотелось.

Лишь бы парень действительно оказался на высоте. И через пять минут тот вышел из другой комнаты, вспотевший, с тремя напечатанными страницами в руке. Рассказ, который он написал, был, вне всякого сомнения, замечательным. Не о девочке и не захватывающий, но волнующий своим исступлением. Когда черт сказал ему об этом, парень не скрывал, что ужасно обрадовался. Улыбка на его лице осталась и после того, как черт вынул у него талант, аккуратно сложил его до малюсенького размера и поместил в специальную коробочку с пенопластом. И все это время человек даже ни разу не изобразил из себя мученика, только принес ему еще сладостей.

— Передай своим боссам спасибо, — сказал он черту. — Скажи им, что я на самом деле получил удовольствие, от таланта и от всего. Не забудь.

И черт обещал ему и подумал про себя, что, если бы он был не чертом, а тоже человеком или просто они познакомились бы при других обстоятельствах, они могли бы стать друзьями.

— Ты знаешь, чем будешь теперь заниматься? — спросил черт озабоченно, когда уже стоял в дверях.

— Сказать по правде, нет. Наверняка, мне захочется пойти к морю, повидаться с друзьями, что-нибудь вроде этого. А ты?

— Работа, — сказал черт и поправил ящик на спине. — Кроме работы, поверь, у меня ничего нет в голове.

— Скажи, просто любопытно, что делают в конце концов со всеми этими талантами? — спросил парень.

— Точно я не знаю, — признался черт, — я просто приношу их на склад, там их у меня пересчитывают, расписываются на накладной и все. Что с ними происходит потом, я, в сущности, не имею понятия.

— Если при подсчете у тебя выйдет один лишний, я всегда буду рад получить его назад, — рассмеялся парень и хлопнул по ящику. И черт тоже рассмеялся, но каким-то деланным смехом и все четыре этажа вниз думал только о рассказе, что тот написал, и об этой работе по изъятию, которая раньше казалась ему такой привлекательной.

(От переводчика:

Читаю рассказы Эфраима Кишона, искрящиеся тонким юмором или наполненные колючей сатирой, с наслаждением.)

Мой дядя Эгон — хороший еврей, но это не значит, что он также и сионист. Когда я уехал в Израиль, он отправился в США, в Нью-Йорк. Не из-за неприязни к Израилю, а так, неизвестно почему. Он подумал, что такому ловкому дельцу, как он, ничего не нужно, кроме как сойти с трапа корабля, и доллары, наверняка, сами начнут сыпаться ему в карман. Между прочим, так в точности и произошло. Что нам оставалось делать? Мы написали ему в досаде, что здесь все не так просто, но мы не ощущаем недостатка ни в чем. Что оставалось ему? Он перестал присылать нам посылки.

Противоречия между нами обострились, когда на пятом году после моего переезда в Израиль мы посетили нашего могущественного друга. Дядя Эгон принял нас в своем прекрасном доме и проявил к нам большую любовь. Нас разъединял только вопрос о регионе Ближнего Востока. То есть, дядя Эгон ни на йоту не отступал от своей позиции нейтралитета по отношению к еврейскому государству:

— Я ежегодно вношу пожертвования для вас, — говорил он, — но не знаю, что есть у вас там такое, чего нет у меня здесь?

— Я прекрасно чувствую себя там, — отвечал я.

— Я тоже, — говорил Эгон. — Тогда какая разница?

— Я живу среди двух миллионов евреев, — горячился я.

— Так я тоже.

— Но у нас президент — еврей.

— Ладно, когда я надумаю стать президентом, приеду в Израиль…

Примерно на этой стадии спора мы обычно расходились, чувствуя стыд за своего ближнего. Но это не портило хороших отношений между нами; более того, когда я был приглашен министерством иностранных дел Соединенных Штатов посмотреть на военный парад в День провозглашения независимости США, дядя Эгон сопровождал меня, расчувствовавшись от чести, которая выпала благодаря мне на его долю.

Я не собираюсь задевать наши патриотические чувства, но американцы умеют организовать парад. В течение какого-то времени я считал военные оркестры, принимавшие в нем участие, но дойдя до числа пятьдесят, отчаялся.

Дядя аплодировал с сияющим лицом и спросил:

— Ну, как у нас?

— Неплохо, — пробормотал я, — неплохо.

По прошествии шести часов, в заключение парада, над нашими головами сотрясали воздух около четырех сотен реактивных самолетов разных видов. Дядя в восхищении смотрел вверх:

— Видишь?! — ликовал он. — Нет больше такой силы во всем мире!

Я хотел ответить ему что-то подобающее, но не не нашел что.

Год спустя произошло чудо. Мой дядя Эгон приехал в Израиль. Не по какой-то особой причине, Б-же упаси, просто он совершал, по случаю, поездку по Европе и надумал заскочить также, действительно, а почему бы и нет, к своим родственникам в Израиль. На этот раз он был правительственным гостем, и благодаря ему я наслаждался почетом, которого удостаиваются туристы в день парада.

Был образцовый порядок, то есть, мы прошли пешком около двадцати километров, солнце пекло в полную силу, места на трибуне были совершенно неудобными и вдобавок к этому за немалую цену. Дядя сдерживался и не сказал ни слова. Полтора часа мы сидели в спертой атмосфере. Когда раздали флаги, дядя Эгон захлопал в ладоши. После этого над нашими головами появились восемь самолетов «Mystere». Дядя Эгон смотрел вверх, и из его глаз текли слезы. Когда пролетели четыре вертолета, он уже плакал, как ребенок.

— Дядя, — сказал я ему, — вот это и есть разница.

— Жена, — прошептал я, — у меня четверть часа назад упала ручка.

Жена лежала на диване и причмокивала кубики льда.

— Так подними, — промямлила она, лежа на спине, — подними…

— Не могу, — ответил я, — у меня нет сил…

В нашей квартире слишком много градусов. В спальне 42 градуса по Цельсию. На южной стороне кухни мы намеряли в полдень сорок восемь градусов в тени. С раннего утра, с 11 часов я сижу перед сверкающим белизной листом бумаги и пытаюсь сочинить какую-нибудь сатиру, но терплю фиаско, так как для того, чтобы поднять не вовремя упавшую ручку, я должен бы наклонить тело вниз под углом 45 градусов и изогнуться, а тогда пузырь со льдом соскользнул бы с моей макушки и это был бы конец. С понятной осторожностью я извлек свою левую ногу из миски с холодной водой и попытался дотянуться пальцами до ручки, но она находилась вне пределов досягаемости. Я не знал, что делать: сегодня уже пятый день, как я сижу перед чистым от мыслей листом, а сумел написать в конце концов одно-единственное предложение: «Ужасно жарко, друзья!» Действительно жарко. Жарко до изнеможения. Говорят, что такого еще не было. Ни разу. Правда, в 1936 году была почти такая же жара, как сейчас, но не было такой влажности. Напротив, в 69-м было ужасно влажно, но жара не доходила до такой степени. Только в 1971 жара и влажность были такими же, но не здесь, а в Африке. Африка — язык во рту ворочается со странной тяжестью — Африка? Аф-ри-ка! Какое это слово А-ф-р-и-к-а…