Изумруд из Сан-Донато
Шрифт:
Фортуна ждала удобного случая. И случай этот, разумеется, представился.
Все произошло в день именин Николая Второго. В честь этого праздника все три столичных императорских театра по традиции устраивали специальные утренние представления для учащихся Санкт-Петербурга. Огромные самовары кипели в вестибюлях и даже у входа на сцену. Всем, кто пожелает предлагался бесплатный чай со сладостями. Особо востребованным угощением было прохладное ароматное миндальное молоко.
– Угощайтесь любезные, любимое лакомством Государей! И Николай Александрович, и отец его покойный – Александр Третий – очень миндальное молоко уважали. Царский напиток!
Театры выглядели крайне необычно: масса детей, молодежи, ложи заполнены девочками в голубых, красных, розовых форменных платьях с белыми пелеринами. На галерке располагались в разнобой одетые учащиеся общедоступных школ. В партере чинно рассаживались мальчики: лицеисты, учащиеся гимназий, кадеты Павловского и Константиновского военных училищ. И, конечно же, привлекали к себе всеобщее внимание гардемарины Императорского Морского шляхетского кадетского корпуса, блиставшие золотым и серебряным шитьем на угольно-черных парадно-выходных мундирах.
Ох уж эти парадные мундиры!
– Господа! Запомните, кадет и гардемарин не носит парадную форменную обувь, выдаваемую ему баталером корпуса. Обувь – это отражение личности офицера.
– А сапоги?
– И сапоги. Мы не какие-нибудь пехотинцы-павловцы. Наши ноги ходят по палубам и трапам. А палуба и трап должны быть девственно чисты! Мы не месим грязь и не таскаем пушки по горам и слякоти, как артиллеристы-константиновцы. И все же, главное внимание – ботинкам! Цвет – антрацит. И здесь никаких отклонений. Это большое искусство, господа: обуться именно так как хочешь и при этом не нарушить Устав и красоту строя.
– А что еще?
– Рекомендую купить замшевые белые перчатки и шелковые тонкие носки. Когда вы садитесь и кладете ногу на ногу, закуривая папиросу, что видит дама, сидящая напротив вас?
– Мою прическу… Глаза…
– Глупости! Она видит ваш ботинок, от блеска и формы которого трудно оторвать взгляд. И… тонкую ткань носка, который выглядывает из-под отточенной стрелки брюк. Чтобы случилась любовь с первого взгляда, надо правильно себя подать, господа. И пусть дама далее фантазирует, какого же цвета и нежности у вас кальсоны, если ваши носки так и тянет потрогать на ощупь!
– А духи?
– Мужской запах, господа, это, прежде всего ароматный табак. Запомните, кадет Морского корпуса не курит папирос, которые можно купить в любой лавке! Гардемарин курит качественный и вкусный английский трубочный табак, который не пахнет, а благоухает. Поверьте, для девушки нет слаще приворота, чем мужественный Dunhill. Да и себя надо уважать! Не оскорблять легкие всякой гадостью. И, кстати, ничто так не украшает моряка, как хорошая трубка той же фирмы. Ну… либо папиросы, сделанные на заказ.
– А царские папиросы? Асмоловские, с колечком?
– Подражать Государю – моветон, господин кадет! Флот имеет свое лицо. Тон на морях задает Британия. Флотская мода идет оттуда же. Не обессудьте, господа. В папиросах должен быть набит тот же Dunhill. That’s it!
Гардемарины старших курсов охотно наставляли курсантов младших рот. И Николай к своему удовольствию понял, что подготовка будущего офицера к выходу в свет – это целое искусство.
– «Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей…» Так, кажется у Пушкина?
Его привлекало любое дело, которое требовало творческого, изобретательного подхода и потому он этой подготовкой увлекся. В результате пятая рота отличилась на весь Морской корпус.
Перед походом в театр курсанты роты красовались перед зеркалами в великолепных шитых на заказ английский ботинках с серебряными пряжками, точь-в-точь по форме похожими на серебряные знаки-катушки в гардемаринских петлицах. И ботинки у всех были одинаковыми!
– Господа, но это же – эпатаж! Этот как отдельная униформа пятой роты!
– А пряжки, кстати, никем не запрещены. – резонно возразил Колчак, – Зато соблюдается дух Флотского Устава – единообразие!
Вопрос вызвал диспут на самом высоком в Морском корпусе уровне. Слова про «дух Устава» вызвали у адмирала одобрение:
– Сплоченный экипаж растет в этой роте, господа! Пряжки я разрешаю.
Еще больший фурор случился, когда, выйдя во двор на перекур, вся пятая рота достала одинаковые трубки Dunhill, которые надо сказать, немало стоили по тем временам.
– Нет, это вызов, господа! Скоро они на обед будут ходить со своими ложками!
– Пусть павловцы и константиновцы верят, что такие трубки в Морском корпусе выдают сразу вместе с бескозыркой, палашом и подзорной трубой!
– Колчак, Вы так лишите державу и пехоты, и кавалерии! Они же просто повесятся от зависти.
– И, господа гардемарины, носовые платки! Нежно-голубые или белоснежно-белые платки, непременно из шелковой ткани. Господа, наши корабли стоят миллионы. Не могут же носовые платки моряков стоить три копейки – сотня?! Сопли на кулак наматывать могут себе позволить лишь офицеры номерных пехотных полков. Моряк, повидавший мир, до подобной невоспитанности не опустится!
Надо ли удивляться, что в Мариинском театре гардемарины оказались в центре внимания? Когда будущие моряки передвигались не строем даже, а группами, своей особой морской, чуть в развалку походкой, которая отрабатывалась годами, в ножнах их парадных палашей вовсю гремели специально туда устроенные серебряные полтинники, издавая особенный «хрустальный» звон. А серебро и золото пуговиц и шитья на черном фоне, как магнитом притягивали девичий глаз, отвлекая его от тщательно загримированных прыщей на юношеских щеках и скулах.
– Знают дамы, куда смотреть! Зарплата мичмана раза в три будет против, пехотного подпоручика.
– Однако, пошляк, вы, сударь! У нас, моряков, просто особый блеск в глазах!
– И опять же, господа, жить в бойком портовом городе, один из которых, кстати, Санкт-Петербург, а другой – Гельсингфорс, ожидая моряка со службы – это одно. А умирать с тоски в каком-нибудь забытом богом гарнизоне под Пензой или на Сахалине – совсем другое! «Две большие разницы», как говорят одесские евреи. Кстати, Одесса – это еще одни военно-морской порт.