Изюминка
Шрифт:
Вейн. Как ваш валун? Выдержит?
"Реквизит" (подходит к бутафорскому валуну, обросшему бутафорским мхом; валун лежит перед задником, как бы среди яблонь. Ставит на него ногу). Если не слишком на него наваливаться, сэр, так не сломается.
Вейн. И не заскрипит?
"Реквизит". Нет. (Становится на валун. Раздается меланхоличный скрип.)
Вейн. Исправьте. Теперь покажите мне лютню.
"Реквизит" протягивает ему бутафорскую лютню. Пока они разглядывают лютню, из-за правой кулисы появляется плотный мужчина с широким, чисто выбритым и слегка обрюзгшим лицом и маленьким ртом, из которого торчит окурок сигары.
Он ждет, когда на него обратят внимание.
"Реквизит" (почувствовав запах сигары). Шеф.
Вейн (поворачивается к "Реквизиту"). А, хорошо, вы свободны.
"Реквизит" выходит в стеклянную дверь.
Вейн (Фрасту). Так вот, сэр, мы можем сейчас начать репетицию "Лиры Орфея".
Фраст (с легким иностранным акцентом). "Лира Орфея"! Откровенно говоря, мистер Вейн, я лирам предпочитаю доллары. Да скажите вы мне, есть ли по крайней мере в этой вашей высокоинтеллектуальной пьеске изюминка?
Вейн. В ней есть известное обаяние.
Фраст. А я-то думал, вы дадите "Хорька" с маленьким Миггсом! Тут бы нужен, знаете, хорошенький коктейль перед "Просчетом Луизы", мистер Вейн!
Вейy. Погодите, сэр, вот увидите.
Фраст. Свет так и будет? Что-то уж очень, знаете, потусторонне. Я позабыл очки. Сяду-ка в первом ряду. Одну минуточку. Кто играет этого вашего Орфея?
Вейн. Джордж Флитуэй.
Фраст. А есть в нем изюминка?
Вейн. Это очень маленькая роль.
Фраст. Кого вы еще подобрали?
Вейн. Гай Тун играет профессора, Ванесса Хэллгров - его жену, Мод Хопкинс - фавна.
Фраст. Гм! Имена не громкие!
Вейн. Зато без запроса. А мисс Хэллгров, по-моему, находка.
Фраст. Хорошенькая?
Вейy. О, да.
Фраст. Интеллектуальная?
Вейн (колеблясь). Да нет. (Решительно.) Послушайте, мистер Фраст, пожалуйста, не ждите еще одного "Хорька".
Фраст. Ну, хорошо, была бы изюминка, я больше ничего не требую. К делу, к делу! (Гасит сигару и спускается со сцены в партер, где садится в первом ряду.)
Вейн. Мистер Форсон?
Форсон (выходит справа, из-за занавеса). Сэр?
Вейн. Начинаем. Дайте занавес.
Спускается в партер и усаживается рядом с Фрастом. Занавес опускается. Слышен красивый женский голос, поющий песенку Салливана: "Деревья пробуждал
Орфей..."
Фраст. Голосок что надо!
Занавес поднимается. Профессор, высокий, худой и рассеянный человек с проседью, зевает в кресле. На коленях у него блокнот, справа - табурет с чернильницей, слева - том энциклопедии на подставке - словом, он забаррикадирован со всех сторон статьей, которую пишет. Он читает вслух последнюю написанную страничку, но голос его заглушается пением жены, которая находится в соседней комнате, за портьерой. Пропев песню до конца, она умолкает, и тогда становится слышно, как профессор читает свою статью.
Профессор. "Орфей символизировал собой голос Красоты, призыв жизни, завлекающей нас, смертных, своей песней, поднимающей нас из могил, в которых мы добровольно себя погребли. Писатели древности, надо полагать, сознавали это в той же мере, в какой и мы. Человечество не меняется. Шелк и сукно, в которые рядятся современные цивилизованные существа, скрывают под собой все тех же фавнов и дриад. А между тем..." (Он внезапно умолкает, как бы вдруг иссякнув. Нетерпеливо, жене.) Что же ты не поешь, дорогая? Пой, это создает атмосферу.
Жена снова поет. И профессор начинает снова водить пером. Но песня внезапно обрывается и, раздвинув портьеру, в двери появляется жена профессора. Она значительно моложе его, бледна, очень хороша собой. Все в ней - и тип лица, и сложение, и облегающее тело кремовое платье напоминает женщину с картины Боттичелли. Она в упор разглядывает мужа, который погружен в свое писание;
затем быстрыми шагами подходит к раскрытой двери и смотрит в сад.
Жена. Боже мой! Какая красота!
Профессор (поднимает голову). А?
Жена. Я сказала: "Боже мой! Какая красота!"
Профессор. А-а!
Жена (смотрит на него). Ты не заметил, что мне последнее время приходится всегда повторять то, что я тебе говорю?
Профессор. Что?
Жена. Что мне приходится повторять...
Профессор. Да-да, я слышал. Прости. Я слишком увлекаюсь.
Жена. Но только не мной.
Профессор (удивленно). Дорогая моя, да ведь твоя песня как раз и помогла мне воссоздать атмосферу. Чертовски трудная статья - найти равновесие между исторической точкой зрения и просто человеческой...
Жена. Кому нужна человеческая точка зрения?
Профессор (ворчливо). М-м! Если б это было так! Но - современные вкусы! Им дела нет до истории. Им подавай грошовые чувства в пестрых обложках.
Жена (как бы про себя). А весна - это тоже грошовые чувства?
Профессор. Прости, дорогая, я не расслышал.
Жена (словно против воли, уступив какой-то внутренней силе). Красота, красота!
Профессор. Это-то я и пытаюсь здесь выразить. Легенда об Орфее и по сей день символизирует человеческую тягу к красоте! (Снова берется за перо, она же продолжает любоваться лунным светом в саду. Подавляя зевок.) Черт возьми! Все время в сон клонит! Распорядись ты наконец, чтобы к обеду давали кофе покрепче!
Жена. Хорошо.
Профессор. Вот послушай - как тебе это покажется? (Читает вслух.) "Многие полотна художников Возрождения - особенно таких, как Боттичелли, Франческа и Пьеро ди Косимо, - навеяны легендами типа орфеевской. Этому же языческому источнику мы обязаны маленькой жемчужиной Рафаэля "Аполлон и Марсий".
Жена. Мы обязаны ему и большим - бунтом против сухой учености.
Профессор. Вот именно! А я. пожалуй, разовью эту мысль: "Ему же мы обязаны нашим бунтом против академичности, отвращением к "бизнесу" и к грубому торжеству купли-продажи. Ему мы обязаны..." (Голос его постепенно замирает.)
Жена. Любовью.
Профессор (рассеянно). А?
Жена. Я сказала: ему мы обязаны любовью.
Профессор (несколько удивленно). Возможно. Но... хм... (сухо улыбается)... в данной статье это будет, пожалуй, неуместно.
Жена (обращаясь к себе и к лунному свету, заливающему сад). Деревья пробуждал Орфей!
Профессор. Многие путают лиру с лютней. (Отчаянно зевает.) Дорогая моя, если ты больше не собираешься петь, может быть, сядешь? Мне нужно сосредоточиться.
Жена. Я выйду прогуляться.