Чтение онлайн

Его слова заставляют меня замолчать. Но, невзирая на устрашающие перспективы, я проникаюсь надеждой – впервые за долгое время. Я чувствую, что у меня наконец появился наставник, а может, и друг.

«Роберто, – вдруг спрашиваю я, взбираясь на велосипед, – я толстая?»

Он оглядывает меня с головы до ног.

«Нет. Кто это сказал?»

Я с неохотой рассказываю о своей ночной пробежке и о том, как отреагировала Юкико.

Он смеется. «Значит, толстая», – та полном серьезе отвечает он.

Я сижу 2 долгие недели в мастерской и наблюдаю, как лезвие постепенно обретает форму. Масамунэ нагревает железо, бьет по нему, пока то не превращается в пласт, сворачивает и кидает обратно в огонь. Под многократными ударами молота остаточные примеси истончаются – они и придают мечу уникальную текстуру и цвет. Когда работа будет окончена, получится необыкновенно прочное и долговечное лезвие, состоящее из более 200 микроскопических слоев плотно сплавленной листовой стали поперечной ковки.

Но это лишь внешний слой. Настоящий секрет мастера – то, что внутри. Под жесткой сталью скрывается мягкая сердцевина. Таким образом, лезвие обретает гибкость: оно уже не сломается, зато способно будет прорезать тяжелые доспехи.

Масамунэ сидит с прямой спиной, глядя, как железная глыба постепенно удлиняется, сужается и меняет изгиб. Его лицо блестит в оранжевом зареве печи, пот мерно капает с подбородка. Взгляд неотрывно сосредоточен на мече. Я давно перестала задавать вопросы: зачем он обваливает железный блок в рисовой шелухе, макнув его в глину? Зачем посыпает одну сторону белой пудрой, прежде чем свернуть лезвие пополам? Ответ всегда один и тот же – так его учили.

Наконец я начинаю осознавать всю глубину опыта, передававшегося на протяжении веков от отца к сыну. Каждое поколение добавляло свои знания, прежде чем передать их следующему. Ученый скажет, что секрет прочного меча кроется в соблюдении определенного содержания углерода в многослойной стали. Но лишь традиция научит, как правильно выбрать сырье для первоосновы. С опытом, накапливаемым поколениями, постепенно оттачивались тысячи крошечных шажков, из которых и сложился процесс изготовления хорошего меча. Однако традиция может ответить лишь на вопрос «как»; мое же «зачем» так и остается без ответа. И лишь глядя, как Роберто терпеливо рубит уголь на ровные кубики с дюймовой гранью, я начинаю понимать, зачем он здесь.

Почти все время Роберто жил в Иокогаме, между Токио и Фудзисавой: здесь у него была маленькая квартира недалеко от мастерской Масамунэ. Он женился 3 года назад на японке, дочери знаменитого мастера-полировщика, и теперь живет в доме своего тестя, Накамура-сан, которому 89 лет.

Но Роберто всего 25. Цифры как-то не сходятся. Заметив мое недоумение, он робко улыбается: «Она немного старше меня».

«Ты ее любишь?».

В отличие от Масамунэ, у тестя сыновей нет. И он наверняка согласился выдать дочь за Роберто ради продолжения рода. В награду Роберто приняли в закрытое сообщество японских мастеров, однако цена такой привилегии высока.

На долю приемного мужа в Японии выпадают, пожалуй, самые трудные испытания. Имя молодого человека вычеркивается из семейной регистрационной книги, как если бы его не было в живых. Он берет фамилию тестя, вступает в дом жены и занимает место старшего сына со всеми вытекающими последствиями. В истории немало случаев, когда на войне муж должен был принять сторону приемного отца, даже если ему пришлось бы убить родного. В наше время подобная ситуация редко приводит к кровопролитию, что, однако, не делает ее менее жесткой.

Теперь у Роберто есть он – обязательства перед новой семьей. Даже сами японцы с трудом разбираются в своей сложной системе обязательств. Он существуют перед императором, родителями, наставниками и даже собственным именем. Исполнить он невозможно, так как обязательства, входящие в это понятие, безграничны и со временем не уменьшаются. Скорей наоборот, он с годами увеличиваются, накапливая проценты, как денежный долг. У японцев есть поговорка: «Невозможно выплатить и одну десятитысячную он». Он всегда стоят впереди личных предпочтений. Никогда не следует предпринимать каких-либо действий, пусть даже повседневных, не рассмотрев их внимательно в масштабе он.

Но тяжелее всего в данной ситуации приходится приемному мужу. Вся его жизнь отныне, после второго рождения, регулируется он, которые легли на него и требуют доказать свою готовность должным способом исполнить их.

«Хочешь познакомиться с тестем?» – спрашивает Роберто. Я согласно киваю, охваченная восторгом – и ужасом.

Накамура-сан сидит в традиционной комнате с татами, абсолютно пустой, не считая синтоистского алтаря в одном углу. Руки спокойно лежат на трости, голова чуть наклонена назад – точно правитель, озирающий свое маленькое королевство. Рядом стоит дочь, необычайной красоты создание, и сосредоточенно наблюдает за отцом. У Накамуры-сан очень ухоженные ногти, отполированные до блеска, носки невообразимой белизны, а отглаженные складочки на самурайских брюках остры, как бритвенные лезвия. Даже помпончики, которыми украшен его замысловатый наряд, аккуратно причесаны и распушены.

Он давно уже облысел, но зубы пока на месте, хоть и много металлических. Зрение осталось превосходным, как прежде, но вот со слухом непорядок. Роберто встает у правого уха, прикладывает руку ко рту и кричит очень громко, при этом умудряясь говорить почтительно.

Когда Накамура-сан доволен, он издает звук, похожий на скрип ржавых дверных петель. Как бы громко мы ни кричали, он отвечает лишь Роберто. Его рассказ – это разрозненные мысли, отражение внутреннего потока давнишних воспоминаний. Все стоят и почтительно слушают.

«В двадцать один год я служил в войсках спецназначения, – вспоминает он. – Шла война с китайцами. Меня ранили в живот. Я дважды воевал за свою страну, а должен был пять раз. Но они увидели как хорошо я управляюсь с мечом, и приказали остаться в тылу и обучать остальных».

После Второй мировой Накамура-сан стал риэлтором. Японцам долгое время приходилось очень тяжело. Накамура вдумчиво сжимает трость. «Но даже после войны жизнь в Японии была лучше, чем сейчас. Сегодняшние молодые люди живут, как американцы, – они перестали быть японцами».

Я тихонько прячу банку диетической колы за ножкой стола.

«Они играют в футбол, бейсбол, гольф – просто так, для развлечения. Когда им учиться тому, чему следует, то есть тяжелому труду, дисциплине? Будь моя воля, – говорит Накамура, – я бы призывал в армию всех в возрасте двадцати лет. Тогда бы они поняли, что центром всего является император. Они бы узнали, что такое преданность, и научились уважать старших».

«И женщин тоже?» – не подумав, спрашиваю я и пытаюсь представить Дзюнко в военной форме.