Чтение онлайн

Что касается стратегического мышления, либертарианцам следует изучать опыт марксистов, потому что они размышляли о стратегии радикальных изменений общества больше, чем кто-либо другой. Так, марксисты видят два критически важных стратегических заблуждения, уводящих движение с верного пути: одно они называют левым уклонизмом, а другое – правым оппортунизмом. Критики экстремистских либертарианских принципов – это аналог марксистского правого оппортунизма. Главная проблема с оппортунистами заключается в том, что, ограничиваясь «практичной» программой, ориентированной на постепенное воплощение и имеющей все шансы быть немедленно одобренной к исполнению, они очень рискуют полностью потерять из виду конечную цель либертарианства. Тот, кто ограничивается требованием снижения налогов на 2%, помогает похоронить либертарианский идеал – ликвидацию системы налогообложения как таковой. Сконцентрировавшись на ближайшей цели, он помогает ликвидировать цель конечную, а тем самым и весь смысл самого либертарианства. Если уж либертарианцы отказываются высоко держать знамя своих принципов, своей верности конечной цели, кто же его поднимет? Ответ – никто, потому что ошибочный путь оппортунизма был в последние годы основной причиной отступничества в наших рядах.

Характерным примером отступничества, ставшего результатом оппортунизма, является история одного человека – назовём его Роберт,– бывшего преданным и воинственным либертарианцем в начале 1950-х годов. Войдя во вкус деятельности и быстрого успеха, Роберт пришёл к выводу, что правильная стратегия состоит в том, чтобы отказаться от всех разговоров о цели либертарианства и, прежде всего, скрыть его враждебность к правительству. Роберт начал акцентировать внимание только на позитивных аспектах либертарианства и тех его целях, которые можно достичь с помощью добровольных действий. По мере своего карьерного роста Роберт начал видеть помеху в бескомпромиссных либертарианцах и, соответственно, стал изгонять из своей организации каждого, пойманного на отрицании правительства. Потребовалось совсем немного времени, чтобы Роберт открыто и однозначно отринул либертарианскую идеологию и призвал к партнёрству между правительством и частными предприятиями, между принципами принуждения и добровольного действия, иными словами, открыто занял своё место в правящих кругах. Правда, будучи навеселе, Роберт всё ещё именует себя анархистом, но только в очень абстрактном смысле, не имеющем никакого отношения к реальной жизни.

Экономист Ф. А. Хайек, никоим образом не являющийся экстремистом, красноречиво написал о том, как важно для успеха свободы поддерживать чистоту и радикализм идеологии в качестве не подлежащего забвению символа веры. Он написал, что одной из самых привлекательных сторон социализма всегда было подчёркивание его идеальной цели, идеала, который пронизывает, воодушевляет и направляет действия всех своих сторонников. Затем Хайек добавил:

Здесь Хайек высветил важную истину и важную причину для того, чтобы постоянно подчёркивать конечную цель либертарианства,– это радость и энтузиазм, которые способна возбудить логически последовательная система. Кто, скажите, пойдёт на баррикады за двухпроцентное снижение налогов?

Есть и ещё одна веская тактическая причина для того, чтобы придерживаться неизменных принципов. Повседневные события общественной и политической жизни действительно являются результатом взаимодействия многих сил, зачастую – неудовлетворительным результатом противоположно направленных идеологий и интересов. Уже по этой причине для либертарианцев важно неустанно повышать ставки. Результатом призыва к двухпроцентному сокращению налога может стать только лёгкое понижение задуманного повышения налога, а вот призыв к резкому сокращению налогов может привести к существенному их понижению. Именно в этом заключается стратегическая роль экстремиста – постоянно толкать матрицу повседневных действий всё дальше и дальше в своём направлении. Социалисты были особенно хороши в этой стратегии. Если заглянуть в социалистическую программу, выдвинутую 60 или даже всего 30 лет назад, вы обнаружите, что меры, которые одно или два поколения назад считались однозначно социалистическими, теперь воспринимаются как неотъемлемая часть исконного американского наследия. Таким образом, день за днём компромиссы прагматичной политики неотвратимо толкали общество к коллективизму. Нет причин, которые могли бы помешать либертарианцам достичь того же. По сути, одна из причин того, что консерватизм оказался столь слабым противником коллективизма, заключается в том, что консерватизм в силу своей природы предлагает не последовательную политическую философию, а всего лишь практически возможную защиту сложившегося статус-кво, лелеемого как воплощение американской традиции. При этом по мере того, как этатизм крепнет и врастает в общество, он становится, по определению, всё более укоренившимся и, соответственно, всё более традиционным, в силу чего консерватизм не в состоянии найти интеллектуальное оружие для его низвержения.

Верность принципам означает нечто большее, чем приверженность идеалу либертарианства. За этим также стоит стремление как можно быстрее достичь конечной цели. Короче говоря, либертарианец не должен отдавать предпочтение постепенному пути к цели. Он всегда должен выбирать самые быстрые пути. В противном случае он принизит значимость собственных целей и принципов. А если он сам оценивает их столь невысоко, кто же оценит их выше?

Словом, либертарианец должен выбирать самые эффективные и быстрые методы достижения свободы. Образцом для него должно быть то воодушевление, с которым классический либерал Леонард Э. Рид, требовавший немедленной и полной отмены регулирования цен и заработной платы после окончания Второй мировой войны, заявил во время своего выступления: «Если бы на этой трибуне была кнопка, нажав на которую можно было бы мгновенно сделать свободными все цены и ставки заработной платы, я бы немедленно нажал на неё!» [2]

Либертарианец должен всегда быть готов нажать на такую гипотетическую кнопку, которая мгновенно ликвидировала бы все поползновения на свободу. Конечно, он знает, что такой волшебной кнопки не существует в природе, но для него все стратегические перспективы сформированы и окрашены его личными фундаментальными предпочтениями.

Подобная «аболиционистская» перспектива опять-таки не означает, что либертарианец утратил связи с реальностью и не отдаёт себе отчёта в том, как скоро могут быть достигнуты его цели. Так, либертарианский борец за отмену рабства Уильям Ллойд Гаррисон отнюдь не оторвался от реальности, когда в 1830-х годах первым поднял славный лозунг немедленного освобождения всех рабов. Его цель была морально оправдана, а его стратегический реализм выражался в том, что он не рассчитывал на быстрое достижение этой цели. В главе 1 мы отметили, что сам Гаррисон проводил здесь различие: «Необходимо со всей возможной настойчивостью требовать немедленной отмены рабства, но оно, увы, будет отменено лишь постепенно. Мы никогда не говорили, что рабство будет сметено одним ударом, а вот что так должно быть – да, это мы всегда утверждали» [3] . А иначе, проницательно предупреждал Гаррисон, «ориентация на постепенное продвижение к цели в теории – это вечность на практике».

Теоретическая ориентация на постепенное продвижение к цели принижает саму цель, отодвигая её на второе или третье место в ряду соображений нелибертарианских или даже антилибертарианских. Выбор в пользу постепенного продвижения означает, что все другие соображения имеют большее значение, чем свобода. Вы только представьте, что борец за отмену рабства сказал: «Я требую отмены рабства, но только через десять лет». Ведь тем самым предполагается, что было бы неправильно отменить рабство через восемь или девять лет, не говоря уж о том, чтобы сделать это немедленно, а потому лучше, чтобы оно длилось чуть дольше. Но это означало бы, что соображения справедливости отринуты и что достижение идеала не является больше для аболициониста (или либертарианца) главной целью. По сути дела, и для того, и для другого это означало бы, что они выступают за продление преступного и несправедливого режима.

Следование конечному и радикальному идеалу для либертарианца чрезвычайно важно, однако это, вопреки Хайеку, не делает его утопистом. Настоящий утопист – это тот, кто поддерживает систему, противоречащую природным свойствам человека и реальному миру. Утопична та система, которая не будет работать, даже если убедить всех и каждого в необходимости её поддержки. Утопическая система не может работать, т.е. не может функционировать устойчиво и эффективно. Утопическая цель левого коммунизма – ликвидация разделения труда и торжество единообразия – не может быть достигнута, даже если бы все пожелали немедленно её реализовать. Она не пригодна для жизни, потому что противоречит самой природе человека и мира, потому что отвергает уникальность и индивидуальность каждой личности, её способностей и интересов, и тем самым, несомненно приведёт к настолько резкому падению производительности труда, что обречёт большую часть рода человеческого на быструю гибель от голода и страданий.

Короче говоря, термин «утопический» смешивает два вида препятствий на пути реализации программы, ведущей к радикальному отказу от статус-кво. Одно дело, если программа идёт вразрез с природой человека и мира, а потому не сможет работать, даже если будет осуществлена. Таков утопизм коммунистический. Совсем другое дело, когда речь идёт о трудностях в том, чтобы убедить достаточно многих людей в необходимости принятия программы. В первом случае теория плоха, потому что пренебрегает природой человека, а во втором случае мы имеем дело всего лишь с проблемой человеческой воли, с трудностью убедить достаточное число людей в правоте учения. В обычном, уничижительном смысле эпитет «утопический» применим только в первом случае. Поэтому в самом глубоком смысле либертарианская доктрина не утопична, а в высшей степени реалистична, так как это единственная теория, реально соответствующая природе человека и мира. Либертарианец не отрицает разнообразия человеческой природы, он славит её и стремится к тому, чтобы эти особенности в полной мере развернулись в мире совершенной свободы. Тем самым он обеспечивает также огромное повышение производительности труда и уровня жизни каждого человека – чрезвычайно практичный результат, глубоко презираемый настоящими утопистами как недостойный материализм.

Либертарианец в высшей степени реалистичен, потому что только он один в полной мере понимает природу государства и его властолюбия. Настоящим непрактичным утопистом является скорее выглядящий реалистом консерватор, верящий в ограниченное правительство. Консерватор продолжает твердить, что полномочия центрального правительства должны быть строго ограничены конституцией. Неустанно сетуя на искажение первоначальной Конституции и на расширение федеральной власти после 1789 года, он не способен извлечь правильные уроки из этого перерождения. Идея строго ограниченного конституционного правительства была замечательным экспериментом, однако он провалился даже при очень благоприятных обстоятельствах. Но какие тогда есть основания рассчитывать, что другой подобный эксперимент не будет ждать та же участь? Нет, по настоящему непрактичным утопистом является именно консервативный сторонник экономической свободы, человек, который наделяет центральное правительство силой и правом принимать решения, а потом говорит: «Держи себя в рамках!»

Либертарианцы презирают безудержный утопизм левых ещё в одном, более глубоком смысле. Левые утописты неизменно постулируют необходимость резкого изменения природы человека – с их точки зрения, у человека нет своей природы. Предполагается, что человек бесконечно податлив к действию общественных институтов, а потому и возникает мечта, что коммунизм (или переходная социалистическая система) создаст нового коммунистического человека. Либертарианец верит, что в конечном итоге человек наделён свободой воли и сам себя формирует, а потому глупо надеяться на то, что новый общественный порядок обеспечит единообразное и одномоментное изменение людей. Либертарианец хотел бы стать свидетелем нравственного улучшения всех и каждого, хотя его нравственные идеалы вряд ли совпадают с социалистическими. Он, например, был бы чрезвычайно рад, если бы у человека отмерло всякое желание подавлять другого человека. Но он слишком большой реалист, чтобы на это рассчитывать. Поэтому либертарианская система задумана так, чтобы при любых имеющихся ценностях и установках людей она была бы более нравственной и работала бы лучше, чем любая другая. Чем меньше будет тяга к агрессии, тем, разумеется, лучше будет работать любая общественная система, включая либертарианскую, и тем меньше будет потребность, например, в полиции и судах. Но функциональность либертарианской системы не зависит от подобных изменений.