Чтение онлайн

Здесь к месту мысль о староверах, которые выбрали себе для жизни именно эти дикие места. Они «смешно» чураются прогресса – а в результате сберегают силу той красоты, которая, обрушившись на тебя, переживается как счастье. Тут дело в чистоте красоты, которую, как воду из реки, можно черпать и пить, не убудет – и прозрачная глубина…

Это ощущение счастья – почти невероятное, потому что лучшие места срединной России – то же Абрамцево—Радонеж—Сергиев Посад, чудесные места, связанные и со св. Сергием Радонежским, и с о. Александром Менем, с Аксаковыми, Нестеровым, Врубелем, Васнецовым, – они же живы едва. Они убиты туристами, изгажены нынешними обитателями, красота их почти исчерпана. Издалека даже может она показаться цельной, но стоит приблизиться, увидеть недостроенный ресторан, зеленую мыльную пену под сливом плотины, осколки бутылок, банки – и видишь, что всё в трещинах, нет здесь ничего целого…

В тайге же возникает странное чувство, что красота так плотна, так вещественна, что можно есть ее, питаться ею. (Откровенное признание Мишки, что он грубо паразитирует на природе.) Поэтому я и говорю о «силе» Леса, и она ведома староверам. Если бы я не увидел этого первозданного, божественного величия природы, не ощутил силу красоты, исподволь вливающуюся в тебя извне, я бы, наверно, никогда не понял охотников. Как и староверов не понимал. Но спор между ними и нами не закончен. То, что нас больше, ничуть не служит доказательством нашей правоты. Мы способны искусить и раздавить их, грубо вторгнуться в их мир и погнать еще дальше – ведь с нами наше Безумие, а с ними только сила Леса. Но случись Безумию вырваться на вольную волю, случись в мире любой силы война, ядерная зима – они на какой-нибудь своей речке действительно спасутся, и это будет буквальное исполнение их веры в то, что только по-ихнему и можно спастись, как они утверждают, и не безосновательно, уже триста лет.

Прямой же противоположностью их миропониманию является нынешняя наша экономика. Можно ведь нагнать в тайгу рабочих, пробурить в земле дырку, выкачать через нее нефть, продать ее, устроить кому-то где-то комфортную жизнь за счет конкретного куска убитой красоты. К этому идет. Восточная Сибирь, по прогнозам, в будущем должна будет чуть ли не обогнать Западную по объемам добычи нефти…

…Достать из-под крыши все лето пролежавшую в смазке винтовочку, отереть ствол, сделать новую мушку из гвоздя взамен старой, сбитой о крепкую щучью голову; перебрать сеть; починить мотор, у которого испортилась система охлаждения; завалить на дрова гигантскую сухую лиственницу… Я наблюдал за Мишкой в тайге и не узнавал его, постоянно ловя какие-то незнакомые мне выражения его лица. Одно я определил как «аристократическое». Не знаю, почему этого выражения спокойного ясного достоинства (в котором так и виделся мне охотник-прадед) я, кроме как в лесу, у Мишки никогда не видел. Другое – выражение вдохновенного, почти богатырского усилия (когда валили лиственницу, например): его своеобразно дополняет мощь бензопилы, ее низкие взвывы, оранжевые опилки, брызжущие из-под цепи, и впечатление, что с этим сильным механизмом слилось могучее, все умеющее человеческое существо…

Я знаю теперь, что профессия охотника глубоко не романтична и вся состоит из тяжкой, потной работы и переполненной разными хозяйственными заботами жизни. Собственно, между «жизнью» и «работой» разницы нет, все вместе и работа, и жизнь, и нет никакого «досуга», привычного человеку городской профессии. Еще я знаю, что в этой жизни все самое главное у Мишки (да и у всех охотников) произойдет, когда я уеду и он останется один на один с Лесом. И вот Лес решит вдруг побаловать его нездешней какой-нибудь красотой, каким-нибудь «алмазным холодом» накануне зимы, от которого замирает сердце от восторга и тревоги, а потом вдруг попробует на износ, или раскидает пасьянс на жизнь-смерть, или придавит острой тоской по дому… Каждый из охотников переживает Лес по-своему, но очень остро, иначе б и не ездили мужики в тайгу, сидели б в деревне, водили коров, как положено. В этом переживании главное – чувство воли, ничем, кроме собственных физических и духовных возможностей, не ограниченной свободы человека. А даруется воля тем лишь, кто сдюжил, сумел соответствовать силе Леса. Я не говорю «противостоять», я говорю «соответствовать», потому что Лес не губит, он просто выжимает из каждого все, на что тот по-человечески способен. Вот в чем загвоздка. И вот за это многое можно отдать. Может быть, даже жизнь можно отдать.

Мое знание о Лесе куцее, и заключается оно в двух словах, с восторгом запечатлевшихся в сердце, как первые самостоятельно прочтенные строки букваря: «Ты свободен». Завтра ты вернешься в свой мир, в свой город, тебя могут остановить, потребовать документы и пройтись по карманам испазганной в лесу куртки. Тебя могут призвать куда-нибудь и напомнить о долге, который ты несешь перед не знающей долгов родиной, тебя могут задавить инфляцией и превратить в комок задушенного рыдания необходимостью работать сразу на четырех работах, но ты был в лесу, и ты знаешь, что человек свободен. Избушка, четыре стены, печь, стол, лампа, кружка, чай, радиоприемник и плюс к этому – немного решимости, немного умения в руках, – ты свободен. В биении мотора ритмы «Beatles» смешиваются с ритмами «Rolling Stones», но это даже не рок-н-ролл, парень, это круче.

А может быть, голос свободы – тишина. Звуки тишины. Деревянный крик ворона над лесом, притихшим накануне зимы. Всплеск рыбы. Гулкие шаги лосей, переходящих реку. Посапывание спящего пса… Ты свободен, как каждый русский, оказавшийся вне закона, свободен от политики, от успехов и неудач, от тусовок и заморочек, Букера, анти-Букера и прочих ньюзостей – черт с ними, вырубай приемник, пошли – и вот уже лодка летит по реке, по бледно-голубым отражениям гаснущего неба меж туч, а затем – уже в полной темноте в потоке ледяного ветра… Мы приближаемся к концу нашего путешествия, и все же – подождите, друзья мои, подождите… А впрочем, что же ты медлишь, стареющий панк с тозовкой, висящей на плече вместо шестиструнной антифашистской установки «Стратокастер»? Подождите, друзья мои, подождите. Может быть, нам еще придется принять бой и поднять на мятеж таежные народцы, чтобы удержать за собою эти берега. И кетская флотилия выйдет из устья Суламая на своих «ветках» (долбленках), и эвенки верхом на оленях, с длинными пиками, выкованными из рессорного железа, бросятся на сверкающую, как молния, титановую опору пирамиды очередного нефтегазового магната. Мы, верно, все поляжем у ее подножия, но кто лишит нас права дать последний бой за свою свободу? «Посмотрим еще, чья возьмет, – думаю я, передергивая затвор во сне. – Еще посмотрим, еще посмотрим…» Ощупываю патронташ, но ни одного патрона не оказывается за поясом, только веточки да разноцветные камешки. От ужаса я просыпаюсь: один, на московской постели. Мое войско рассеяно. Но я был свободен, и моя свобода со мной. И я призываю вас, друзья мои, на битву с Безумием. Я призываю…

«Истина – тайна, всегда тайна», – записано карандашом в записной книжке писателя Андрея Платонова. И гений – истина и тайна. И вся жизнь гения тайна от рожденья до смерти и даже после нее. Ибо нет никакой закономерности в его, гения, появлении на свет, все кажется случайно: место, время, социальные обстоятельства, сочетание генов, которое гением делает именно гения, а не его родного брата или сестру. С закономерностью неизбежной случайности он является в мир, словно сгусток материи, переполненный светом и энергией и… да, до поры просто растет, проказничает, воспринимает, впитывает, покуда однажды внезапным проблеском не обнаруживает себя – как Пушкин на лицейском экзамене перед Державиным. Это обнаружение себя есть, возможно, самый безрассудный и самый безоблачный момент в жизни гения. Мир как будто бы рад ему. Мир играет с ним, расточая надежды. Что за беда, если чуть-чуть позже он (мир) сполна рассчитается с гением за избыточность таланта, данного ему пожизненно и даром? Редкое время не испытывает талант натуральной гибелью, в которой забывается и прежний блеск, и любовь общества, и остается только истина и тайна. Эта тайна-истина гения открывается не сразу, почему гению и мало одной, в людской обремененности прожитой жизни. Ему нужно второе рождение в свете и в вере, когда люди вдруг понимают, что рядом с ними есть сокровище, сгусток жизни, живая энергия, которые и есть расплата гения с людьми за свой прежний избыток. Так гений рождается вторично.

Нечто подобное на наших глазах сейчас происходит с Андреем Платоновым. То вдруг Бродский напоследок назовет Платонова величайшим русским писателем минувшего века; то Битов снимет фильм и затеет ревизию киноархива Платонова, намекая, что XXI век будет веком Платонова, что с Платоновым-то нам и надлежит главным образом возиться, вникать, допонимать… Вроде бы все уже прочитано и понято – ан нет! – оказывается, не так. Почему? Cитуация была такова, что при жизни, да и после смерти, ни одно сочинение Платонова не было опубликовано так же, как было написано. Но и потом, когда его творения были все же изданы, читатель, возросший на худосочной традиции соцреализма, не мог, не готов был эти тексты адекватно воспринимать. Да и сейчас Платонова понять непросто: философская традиция, восходящая от Гете к Бергсону, – глубокий интуитивизм – лежит в основе всех его творений. И читателю, рассчитывающему на завлекательный сюжет, на какой-то ясный «ответ», раскрытие «тайны» времени в произведениях Платонова, нечего и браться за его книги, ибо фундаментальная позиция автора – это позиция человека, не знающего ответа, не знающего даже, как потекут события романа, отказ от «проектирования», уподобление повествования реке, «самотеку истории», отказ от интеллекта, который, по Бергсону, как раз и характеризуется естественным непониманием жизни. Темная и смутная глубина жизни – вот, собственно, интерес его творений, в которых только за гранью себя, за чертою «ясного и понятного» может начинаться нечто значительное. До такой точки зрения надо еще дорасти. Но поди-ка! «Мы должны стать ничем, а хотим стать всем» – этот основополагающий постулат Гете высказан двести лет назад – и что же? Все так же хотим «стать всем». А если так – то что можно понять у Платонова? По счастью, человечество все же не стоит на месте, и на грани тысячелетий Платонов вдруг блеснул ослепительно-яркой звездой, открывшись целому поколению читателей во всем мире; свод философских истолкований Платонова огромен и захватывающ. Однако чтение Платонова, как и «разъяснений» к нему, требует не столько фундаментальной философской подготовки, сколько человеческого преображения самого читателя, прорыва его на более высокий духовный уровень, на котором чистый разум «есть идиотство и пустодушие», а главная задача есть «всепонимание», эмпатия, способность «до теплокровности» ощутить «чужую отдаленную жизнь»… Это по силам лишь одиночкам, почему я и не убежден, что со временем мы прочитаем все платоновские сочинения в выверенной редакции и в полном собрании и они прочно войдут в обиход новых поколений, станут так же привычны и дороги для слуха, как памятные с детства строки Пушкина или Лермонтова. Собственно, все наследие русской (и мировой) классической литературы сейчас под угрозой: глобальное наступление масскультуры уже показало нам, в какой ничтожной степени могут быть «поняты» и «раскрыты» даже такие тексты, как «Война и мир» Толстого или «Тихий Дон» Шолохова (американская и итальянская экранизации романов). Кроме того, сама история России меняется сейчас со скоростью глобального века, причем меняется круто и бесповоротно. «Темные глубины» светлого духа Платонова в ситуации стремительных изменений, культа наживы, непомерного упрощения всей духовной жизни России, будущее которой к тому же вытягивается по новым силовым линиям (Москва—Пекин), разумеется, отступают на второй план. Доводя эту мысль до некоего пессимистического конца, можно сказать, что лет через сто или даже пятьдесят лет обломки «древних» эпосов XX века, несомненно, будут еще занимать интеллектуалов в академиях грядущего. Но смысл происходящего сейчас в русской истории и культуре тот, что, сверкнув ослепительной, все озаряющей вспышкой, вспышкой Истины, все самые значительные произведения литературы того времени (от поэтов Серебряного века до Хлебникова, Платонова, Булгакова, Шаламова и Гроссмана) погаснут, перестав быть вместилищем великих смыслов для новых поколений, и со временем затянутся песком забвения, как библиотеки Ассирии и Вавилона… Но, с другой стороны, откуда мы знаем, что потребуется через пятьдесят или сто лет? Может быть, человечество нового времени востребует как раз непрофанные истины, интуицию, россыпи мудрости, укрытые «черноземом духа»?

По счастью, нам, родившимся в 60-е и 70-е, повезло: мы, хоть и с большим запозданием, открыли для себя животворные книги своего века как совсем свежую, только что родившуюся, рождающуюся здесь и теперь истину. В том числе и Платонова. Он стал необыкновенно насущен. То есть не только «Река Потудань» и «На заре туманной юности» стали нам вдруг дороги и любимы во всех нежных оттенках своих значений, но и самые непроходимые, как глухая трава, тексты стали ценны, как важные, еще не понятые послания. Возможно, мы почувствовали, каким серьезным орудием против зла одарил нас Платонов. Он создал язык по сути магический, уберегающий от зла, делающий любое его творение несовместимым со злом (а это было зло нешуточное, беспощадное, всепроницающее). И когда писатель Сергей Залыгин говорил, что в лице Платонова русская литература еще раз, после классики XIX века, удивила мир и заставила его вздрогнуть и даже растеряться, то, конечно, не потому, что Платонов «разоблачил» что-то, чего никто не разоблачал, а потому, что история литературы не знала еще столь яростной формы лингвистического сопротивления, столь парадоксальных образов революции и постреволюционного времени, которые писатель создал, спасаясь в языке в экзистенциальном или даже в чисто религиозном значении слова «спасение».

Так или иначе, но в 2001 году эта намагниченность Платоновым привела к тому, что мы, трое друзей (Дмитрий Замятин, Андрей Балдин и ваш покорный слуга), объединенных идеей «гуманитарной географии», предприняли экспедицию с целью радикального прочтения главного платоновского романа «Чевенгур». «Чевенгур», помимо прочего, понятие географическое, город утопии. Оконтурить географически место расположение Чевенгура, привязать его к уцелевшим топонимам, а если удастся – то и к образным сгусткам романа, к его метафорическим «развалинам», а в случае успеха – обнаружить и наследников духа, породившего этот роман-лабиринт, – такова была цель экспедиции. Каждое поколение, хочет оно того или нет, по-новому считывает и интерпретирует великие тексты прошлого. Путешествие «к развалинам Чевенгура» тоже было своеобразной формой прочтения платоновского произведения заново: в путешествии нам хотелось ощутить дух романа органами чувств, буквально прочувствовать его «живьем». Впрочем, этот ход, несомненно, был подсказан самим Платоновым, определившим жанр своего романа как «путешествие с открытым сердцем». Нам предстояло окунуться в действительность романа, затянувшуюся наслоениями времени, с бесстрашием главных платоновских героев – степного ангела Саши Дванова и приставшего к нему командира «полевых большевиков» Степана Копёнкина, рыцаря Розы (социалистки Розы Люксембург), совершающего свое странствие на могучем, поистине былинном коне по имени Пролетарская Сила…

Однако, прежде чем рассказывать об экспедиции, надо еще раз уточнить, что такое «Чевенгур». Общеизвестно, что это – знаменитый роман Платонова, законченный в 1928 году. Впрочем, «Чевенгур» Платонова знаменитым не сделал. Больше того, собственное детище душило писателя до самой смерти, как всякое невымолвленное слово: в окороченном виде роман был издан во Франции в 1972-м, через двадцать один год после смерти Платонова. У нас – в 1988-м. Произвел фугасный эффект, но прочитан был однопланово, как гротеск и своего рода антиутопия, повествующая о том, как по окончании Гражданской войны в одном из глухих уездов юга России группой бойцов революции от «нетерпения жизни» объявлен был немедленный коммунизм – и получилась остановка времени, неразрешимая странность и мука, – от которой население, так и не стяжавшее благодати коммунизма, спас лишь дикий вражеский отряд, налетевший из великой степи и положивший конец этому мучению…