Чтение онлайн

Итак, мы выявили несколько составных понятия «духовность». Во–первых, источником подлинной духовности является только Бог (это проистекает из персоналистической особенности христианства — вера в Живого, Личностного Бога). Во- вторых, духовность — это процесс, а не свершившийся факт.

Выше, вскользь упоминалась идея о сотворчестве Бога и человека. Позволю себе немного остановиться на этой мысли. По меткому высказыванию Бердяева: «Есть нужда человека в Боге, и есть нужда Бога в человеке». Почему? Потому что в христианстве есть вера Бога в человека. Нам с вами известно древнее присловье: «Человек спасается верой Бога в человека, на которую он откликнулся». И в этом случае справедливо звучат слова Н. А. Бердяева: «Духовность есть богочеловеческое состояние» [32] . Именно христианству присуще понятие соучастия Творца и твари в деле спасения человека. B. C. Соловьев в одной из своих речей, справедливо указывает на этот факт: «Из всех религий одно христианство рядом с совершенным Богом ставит совершенного человека» [33] . Причем совершенство последнего обусловлено Богом: «Все могу в укрепляющем меня (Иисусе) Христе» (Флп.4:13). У нашего современника, поэта Юрия Лощица, есть красивые поэтические строки:

Действительно, идея взаимоотношений Бога и человека пронизывает все Священное Писание. Более того, эта мысль неразрывно связана с понятием духовности. Так Деннис Л. Окхольм, давая определение «еврейской духовности», пишет: «Здесь нашла свое отражение концепция Бога, Который вступает в отношения диалога со Своим народом… В еврейской духовности многое связано с присутствием Бога в этой жизни» [35] . Эти слова в равной мере могут быть отнесены и к понятию «христианской духовности», поскольку и в Ветхом и в Новом Завете говорит один и тот же Бог. Вот что по этому поводу писал Джордан Омэнн: «Если попытаться свести духовность Нового Завета к формуле, то она выразится следующим образом: обращение к Богу через веру, крещение Святым Духом и любовь к Богу и. к ближнему при неотъемлемом участии Иисуса Христа» [36] .

Итак, налицо непрекращающийся диалог человека и Бога. Причем именно настоящий диалог никогда не может быть исчерпан. Подлинный диалог всегда имеет некую незавершенность, тем самым оставляя надежду на новую встречу…

Преподаватель ЗДА Ю. Н. Друми так определяет краеугольный камень христианского благовествования: «Цель благовестия — вернуть человека человеку» [37] . Если эту мысль попытаться осмыслить в контексте нашего доклада, то ее можно будет развить словами свящ. Ничипорова: «Одна из главных тайн бытия, тайна личности, заключается в том, что чем ближе человек к Богу, тем он с каждым днем, месяцем и годом обретает себя, возвращается к себе, становится самим собой» [38] . Тем самым мы подошли к еще одной составной понятия «духовность», а именно: это обретение человеком самого себя. Следующая часть доклада как раз и будет посвящена тому, как это происходит.

Я уже упоминал, что в светском обществе такие, как понятия «духовность» и «образованность», часто используются вместе. «Духовная жизнь, — замечает член–корреспондент РАН, проф. Ж. Т. Тощенко, — особый тип производства, потребления и распределения культурных ценностей, характеризующих степень возвышения человека, его интеллектуальное богатство, используемое в интересах гуманизма» [39] . С христианской точки зрения, это не совсем так. У проф. Осипова есть замечательная мысль по этому поводу: «Духовен не тот, кто много знает, а тот, кто себя видит». Причем, подобная мысль неоднократно упоминается в трудах христианских мыслителей эпохи неразделенной Церкви [40] . Теперь мы подошли к теме о покаянии, которая неизбежно сопрягается с опытом нашей жизни. «Покаяние, — пишет Григорий Палама, — является началом, и серединой, и концом христианского образа жизни» [41] . Действительно, покаяние — это начало христианского пути, начало духовной жизни. К покаянию человека ведет Господь (Рим 2:4, 2 Тим. 2:25). Покаяние предшествует обращению (Деян. 3:19) и крещению (Деян. 2:38). Вера также берет свое начало в покаянии (Мк. 1:15). Посредством покаяния врачуются раны, нанесенные болезнью греха (Евр. 6:6). Поэтому мне хотелось бы, всего в нескольких словах, попытаться показать связь между понятиями «покаяние» и «духовность».

По справедливой мысли Трубецкого, «покаяние имеет источник свой в Боге, который наполняя мысль и сердце человека, возрождает его, дает новый смысл и содержание его жизни. Но от воли человека требуется усилие, чтобы принять и усвоить волю Божию» [42] . «Необходимо собственное усилие, — замечает адвентистский богослов Яков Коман, — аскетическая жизнь, в нашем старании прийти в единение с Богом во Христе, чтобы быть Ему отрадными» [43] . Итак, с нашей стороны необходимо «усилие». В чем оно заключается? В евангельской притче «О блудном сыне» есть удивительная по своей глубине фраза, которая говорит нам о той внутренней тоске по отчему дому, которая проснулась в этом человеке: «Пришед же в себя» (Лк. 15:17). Вот тот первый шаг человека к Богу, который так хорошо знаком каждому из нас, когда в один из моментов нашей жизни мы вдруг «пришли в себя», очнувшись от земной дремоты, услышав внутренний зов веры, почувствовав собственное одиночество, ощутив духовный голод. Прийти в себя… Это значит не только осознать свое сиротство и духовную нищету, но и принести покаяние. У Надежды Александровны Павлович есть стихотворение, описывающее это удивительное качество души:

«Душа откликается у последней черты…» Необходим наш отклик. Потому что мало знать о болезни Духа, нужно еще оставить то, что препятствует нашему выздоровлению. Нередко, «покаяние» ошибочно приравнивается к такому понятию как «угрызение совести». Но здесь можно увидеть лишь видимое сходство. «Знать свои грехи, это еще не значит — каяться в них» [45] . В произведении Ф. М. Достоевского «Бесы» Ставрогин после многочисленных злодеяний чувствует угрызения совести, мучается ими и пишет своеобразную исповедь епископу Тихону. Священнослужитель Тихон, в свою очередь, очень четко разграничивает теперешнее состояние Ставрогина от истинного покаяния: «Не стыдясь признаться в преступлении, зачем стыдитесь вы покаяния?» Очень хорошо об этом говорит митр. Антоний Сурожский: «Угрызения совести — это еще не покаяние, можно всю жизнь упрекать себя в дурных поступках и злом слове, и в темных чувствах, и мыслях — и не исправиться. Угрызение совести действительно может из нашей жизни сделать сплошной ад, но угрызение совести не открывает нам Царствия Небесного» [46] . Кстати, в случае со Ставрогиным, он кончает жизнь самоубийством. Однако «верный признак свершившегося и искреннего покаяния, по которому грешник может узнать, что грехи его действительно прощены Богом, есть чувство ненависти и отвращения от всех грехов… к тому же у него появляется чувство всепрощения, легкости, чистоты, неизъяснимой радости, глубокого мира, желание делать все лишь во славу Божию… И наоборот, недостойное покаяние, после которого грехи остаются, вызывает чувство неудовлетворенности, ложится сугубой тяжестью на сердце, каким–то тяжелым, смутным, неясным чувством горечи» [47] .

Видение того, в чем мы чужды Господу, а также стремление освободиться от духовного надлома силою Божией, — все это вмещается в одно единственное слово — покаяние. А покаяние, в свою очередь, является неотъемлемой частью нашей духовной жизни. Видение самого себя безо всяких прикрас — это, как вы уже понимаете, прерогатива следующей составной понятия «духовность», а именно: смирения.

Итак, покаяние неразрывно связано со смирением. Сам Спаситель призывает нас к смирению: «Научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем, и найдете покой душам вашим» (Мф. 11:29). В одном из номеров журнала «Альфа и Омега» за 1997 год есть интересная статья С. Белорусова «Смирение и достоинство в духовной жизни личности». В упомянутой статье автор говорит о смирении, как об одной из главных составных понятия духовность. Но прежде чем подойти к рассмотрению вопроса о том, что такое смирение, Белорусов замечает: «Если мы хотим встать на путь, ведущий к духовной зрелости, следует прежде присмотреться к детской духовности» [48] . И далее он перечисляет ряд несомненных достоинств детской духовности, которых зачастую лишены взрослые.

Итак, что же это за признаки «повседневной духовности ребенка»? «Постоянное чувство собственной беспомощности»; «способность к удивлению»; «целостность образа существования ребенка (его внутреннее самоощущение тождественно его явлению миру)»; «постоянное состояние благодарности»; «детское чувство юмора, лишенное цинизма и принижения других» [49] . «Кто не примет Царствия Божия, как дитя, тот не войдет в него» (Мк. 10:15). Кажется, у Ф. М. Достоевского есть мысль, что «у человека до тех пор остается шанс на спасение, пока в нем остается хотя бы одно светлое детское воспоминание, пока жива память собственного детства». Именно с «детскости» необходимо начинать разговор о смирении.

Существует интересная этимологическая версия латинского слова «humilitas» — «смирение» — и его истолкование. Вот как эту интерпретацию представляет митр. Антоний Сурожский: «Слово «humilitas» происходит от лат. «humus», т. е. «плодородная земля» и просто «земля». И если взять землю как притчу, то вот она лежит безмолвная, открытая под небом; она принимает безропотно и дождь, и солнце, и семя; она принимает навоз и все, что мы выкидываем из нашей жизни… она все принимает и из всего приносит плод… смирение — это именно состояние человеческой души, человеческой жизни, которая безмолвно, безропотно готова принять все, что будет дано, и из всего принести плод» [50] . Уже упомянутый выше исследователь Белорусов выдвигает следующую версию: «Возможно, что смирение соотносится с англ. humour «юмор». Это еще один мостик к детской духовности… Это замечательный дар — не принимать слишком всерьез свои подлинные, а чаще мнимые достижения… И, может быть, самое главное — это надежное предохранение от надмевания, от постного фарисейского угрюмства. Способность увидеть свои потуги, в том числе, и духовные амбиции, в комической перспективе может оказаться иммунизацией от само–восхваления, заносчивости, тщеславия и гордости» [51] . Александр Шмеман, высказывая мысль о смирении, выражает ее несколько иначе: «Смирение… прежде всего, — это чувство правды, и правды, в первую очередь, — о самом себе… Это отказ от всякого приукрашения самого себя, это отвращение от пыли, пускаемой в чужие глаза…. Смирение — это, наконец, знание своего места, своих возможностей и ограниченностей, это мужественное принятие себя таким, каков я есть» [52] .

Таким образом то, о чем мы говорили до сих пор, умещается в рамки «христианской духовности». Пришло время начать разговор о том, что отличает понятие «адвентистская духовность» от схожих конфессионально окрашенных определений. Речь пойдет о Законе Божием. А вернее, о том педагогическом воздействии закона Божия, которое помогает становлению и поддержанию равновесия в нашей духовной жизни.

В одной из рукописей за 1892 год Е. Уайт напишет следующие слова: «Человек не может быть счастлив, если он не выполняет особых Божиих требований, а устанавливает свой собственный критерий, которому, по его мнению, должны следовать. Но сколько умов, столько и критериев; люди взяли бразды правления из Божиих рук в свои руки. Закон самопреклонения утвердился на пьедестале их сердца, и воля человеческая стала для них главной. И когда открывается, что высокой, святой воле Божьей следует повиноваться, уважать и почитать ее, человеческая хочет идти своим путем… исполнять свои желания, и в результате возникает борьба между Божественной и человеческой волей» [53] .