Чтение онлайн

Тот, как всегда, побаивается покойников и тех, кто умирает. Жалобно моргая загнанными глазами, бормочет - а не рано ли еще? Все, мол, в руце божией. Христос милостив... Может, лучше молебен за здравие... Нет уж, батюшка, поможете переселить его душу туда, где ни печали, ни воздыхания...

Идем...

На следующее утро поехал я в волость и отбил телеграмму Виктору Сергеевичу.

Поздно вечером он приехал в Буки.

Не знаю, почему именно, но прежде всего он зашел ко мне.

Поздоровался без особой радости, но и без застенчивости.

– Д-да, - сказал Бубновский, зябко прижавшись к печи, - судьба всех людей оставаться сиротами. И вся разница между ними только в том, как каждый воспринимает свое сиротство.
– Потом он невесело улыбнулся, помолчал.
– Не знаю, как и быть... Папа был, может, и не плохим человеком, но не он предрешал приметы времени. А время наше жестокое, ух какое жестокое!.. Все перемешалось... "Кто был ничем, тот станет всем..." И каждый должен нести ответственность за преступления своего времени. И если в подвале поставили к стенке всю семью Николая Второго, то почему Сергей Львович Бубновский, действительный статский советник, должен умирать в белой палате роскошной больницы, а не в школьной кладовке? Что?.. Может, именно поэтому мне и не следует посыпать голову пеплом... Вы что-то сказали?.. Да, кстати, свежий анекдот, из юмора могильщиков. У одного, понимаете, умирает теща. В это время в открытую форточку влетает большая муха. Старушка слабым движением руки отгоняет ее от лица. "Мама, - делает замечание зять, - будьте целеустремленней! Не отвлекайтесь!" Вот так. Однако надо идти за последним благословением.

Он неторопливо оделся, потом буркнул:

– Вы знаете, я хочу просить вас... Ну, понимаете...

– Понимаю.

Простоволосый, в одной только косоворотке, я перебежал с ним от крыльца до крыльца.

Постучал в дверь к учительнице:

– Нина Витольдовна, на минутку.

Она вышла заплаканная.

– Нина Витольдовна... приехал Виктор Сергеевич... попрощаться...

– Просите, - вздохнула она.
– Только и вы побудьте при этом.

Я понял, не примирения с мужем боится она, а его цинизма...

Виктор Сергеевич вошел почти на цыпочках. Поморгав, поздоровался с Ниной Витольдовной. Катю, смотревшую на него со страхом, поцеловал в головку.

Подвинул ногой неуклюжий табурет (мое изделие) к отцовской кровати, сел, уперся руками в колени и тяжело вздохнул.

Старик спал или делал вид, что спит.

– Папа!
– тихо позвал Бубновский.
– Папа, это я, Виктор.

Умирающий открыл глаза, но головы не повернул.

– Ниночка... благо'одная женщина...
– И прикрыл дряблыми желтыми веками запавшие глаза, полные слез.

– Папа, я отвезу тебя в больницу... в уезд...

– Если помирать... то лучше здесь... у Ниночки... Здесь на меня... никто... никакой хам... не глянет искоса... За то, что я еще жив... Пошевелил сухими губами: - В-во-ды...

Подбежала Нина Витольдовна, влила ему в чуть приоткрытый рот чайную ложку кипяченой воды. Его сразу же стошнило.

В комнате стоял стойкий кисло-горький запах.

– Умираю... Виктор...
– прошептал Сергей Львович.
– Как страшно... сейчас все узнаю... все испытаю... Хотел бы быть тобой... Мефистофелем... желчным Вольтером...

И вдруг Виктор Сергеевич зажмурился, его лицо перекосилось судорогой. Он упал с табурета на колени, положил голову на грудь отца.

– Теперь я один... один! О боже!

И он зарыдал таким страшным голосом, будто тигр ревел.

– И я тоже... я тоже... папа... мертвый! Как я буду, папа?! Зачем оставляешь меня одного на этом свете? Зачем меня породил?!

– Мне... все равно... Ты мог... укорять меня... пока я был жив...

И старик снова закрыл глаза и, кажется, заснул.

В комнатке было тихо, как в глубоком погребе.

Виктор Сергеевич тяжело поднялся, машинально отряхнул галифе, сел на табурет. Прищуренными заплаканными глазами косился на свою бывшую жену.

– Вам очень тяжело, Нина... Я вам признателен... Как жаль... что вы... что я... недостоин вас... Но ничего... ничего... все будет хорошо.

И я впервые на своем веку увидел то, что, пожалуй, не видел никто. На его ядовито-красивом лице промелькнула серая тень смерти.

ГЛАВА ШЕСТАЯ, в которой автор рассказывает, что Степан Курило

совсем отбился от рук

У Василины Одинец уже начали привыкать к посещениям Степана. И хотя сама Василина, да и ее мать, предостерегали Курило - ой, быть беде, ваша София такое натворит!..
– Степан каждый раз находил повод попозже вечером постучать в замерзшее стекло окна Василины.

– Идите вы, мил человек, извиняйте на слове, к лешему!
– сердилась женщина, но двери открывала. Гневно взмахивала маленькой округлою рукой, будто била кого-то арапником, брала руку в руку возле запястья и укладывала их так на колени.

– Ну, так не пришла еще вам бумага от военкома?
– спрашивал Степан. И это было поводом для беседы.

– А-а... Кому мы теперь нужны... Ай, кому мы нужны!.. Спрашиваете!.. А то сами не знаете, что из этого дива не будет пива!

– Нет... Погодите... погодите... сам военком Калнин пообещал мне. А это такой человек!.. Латыш. Кремень.

– Все они...
– с болью и почти с ненавистью щурилась женщина.

– Потерпите еще... потерпите... Я вон там, в сенях, с пуд жита оставил...

– Слышь, Василина!
– кричала с печи сухорукая старуха, которая до этого не вмешивалась в разговор.
– Они снова жита принесли! Сколько ж это теперь мы им должны, а? Иль, может, на отработок?.. Ты спроси их, Василина!
– кричала она на всю хату, словно Степана при этом и не было.

– Ай, отстаньте вы со своим житом!
– сердилась молодая хозяйка. Кому что, а курочке просо!..

Старуха умолкала надолго, о чем-то хитро размышляла на печи, шевелила наболевшими ногами, бормотала что-то бессвязное. А потом будто спросонок:

– Сплю... ей-богу, сплю... Коль нада, то гаси свет.

Василина бросала острый, сухой, как бритва, взгляд на Степана: понял?
– а в глазах укор, гнев, гроза.

– Уходите.

Степан в замешательстве кряхтел, поднимался, точно с полным мешком на плечах, не попрощавшись выходил.

– Что вы, что вы...
– оборачивался на минуту в двери.

Не извинялись, не возвращали.

Но знал Степан - без него они чувствовали бы себя одинокими. И должно быть, село тоже знает о его посещениях. Только София еще не ведала, видать, потому, что сельские кумушки недолюбливали ее за острый язык и решили подольше тешиться бесчестьем Софии, а потом...