Чтение онлайн

Гоп, мои гречаники,

Гоп, мои белые!..

– Эх, хороши малороссийские песни! Вот только бы их переложить, сказал покрасневший Диодор Микитович.
– Стали б оне тогда еще складнее... Ну, я опосля когда-нибудь...

Пели, утихали, разговаривали. Только никак не могли расшевелить Степана Курило. Порой и перекинется словом с кем-нибудь, а большей частью уставится в одну точку - далекий-далекий от всего нашего счастья. София изредка подтолкнет его локтем, муж встрепенется, улыбнется виновато и начинает лихорадочно веселиться - блестящие голодные глаза, какая-то хитрость в лице (жгучая скорбь на дрожащих губах).

– Не иначе болен ваш муж.
– Это Евфросиния Петровна тихонько Софии.

– Да так уж... Никак не оправится после лазарету. Это - как на банду ходил. Да и забота большая... отцовская. Дочку выдавать будем.

– Яринку?!
– так и встрепенулась моя жена.
– Ребенка?! Да вы что, сдурели?!

– А докуда ж ей сидеть? От покрова пошел семнадцатый. Девка взрослая и работать умеет. К тому же и добрые люди попадаются. Хозяйственные люди!

– Куркульские!
– выдавил из себя Степан.

– Куркай, не куркай, за голодранца не отдам!

Степан затих, прищурился.

– А за кого же это?
– спросил я.

– Вот позовем на помолвку - увидите! Ого-о, такой парубок!

– Ой, рано вы, София, губите жизнь ребенку!

– Лишь бы не поздно!
– София начинает сердиться, видимо, не очень уверена в своей правоте.
– Говорю же вам, Иван Иванович, девка что рассада: ни малою ее нельзя садить - слабые корешки, ни старою - не примется. А так - чтоб в самую пору. Я вот в семнадцать вышла, ну и что, не усохла же?.. Вот ученые вы, а понятия не имеете!.. Да и сама Ярина не против этого... Ого-о... Вприпрыжку побежит.

Степан весь потемнел. И что это с ним творится?

Только Диодор Микитович поддерживал свою соседку по столу:

– Девки, они живучие, каналии! Чем больше ее поливають, тем она буйнее растеть.
– И подкрутил рыжий кончик уса.

– А по-моему, это преступление!
– возмутилась Нина Витольдовна.

– Э-э, Нина Витольдовна, вам если б вернули барщину, то, может, и в четырнадцать отдали бы! А у мужиков еще по-божески. А при старом прижиме, бывало, как припечет, то и пятнадцатилетних не миловали. Повезут к архерею, тот взглянет на нее - в теле девка, поплещет ниже спины, словно ненароком пазухи коснется - и этого добра достаточно!
– и благословляет: плодитесь и размножайтесь! А для чего люди живут?.. Справлю свадьбу, как бы враги ни бесились!.. Слышь, Степан, иль заснул?..

Нина Витольдовна сидела тихая и грустная. Вероятно, обидела ее София своим напоминанием о барщине, а может, задумалась над своей судьбой, которая мало чем отличалась от участи осчастливленной браком крестьянки. И может, разница только в том, что у одной ярмо было кленовое, а у другой позолоченное.

Счастье мое земное и горе, хочешь - кровь свою выцежу каплю за каплей, только бы чело твое прояснилось от мысли о счастье? Хочешь - отдам себя рассечь на куски, чтобы могла почувствовать: ты не одинока на свете и что есть люди, готовые для тебя и на это! Как я счастлив, что возраст мой жаждет не безумств, а только тихой молитвы - на красоту твою, на чистоту твою, на святую доброту твою. Только не проведай об этом - мне хочется вечно иметь право на праздник души, пожизненное право боготворить тебя. Вечное право на святую тайну, право перед смертью вспомнить тебя первой и последней. Только не проведай об этом!..

Вот так мне хотелось петь, когда Фастивец стал догонять годы молодые:

Запрягайте коней в шоры,

Вороных, удалых...

Ибо у каждого из нас своя большая тайна и единственная на свете песня.

Годы молодые мы так и не догнали. Помешала этому Катя, она влетела в комнату с довольно большой палкой.

Невозможная девчонка со слезами на глазах и в голосе сказала:

– Вы тут пьянствуете... поете!
– покачала головой.
– А других, смелых... бьют!

– Кого? Что?

– Юных пионеров! Вот кого!

Я выскочил из-за стола и начал торопливо одеваться. Катя подбежала ко мне и, подняв вверх ладошку, успокоила:

– Не надо, не надо, Иван Иванович! Я разняла. Я им показала, как бить ю-пе!

– Ты?!
– Я вытаращил глаза.
– Ты, дитя мое, ввязалась в драку?!

– Я не ввязывалась!
– вдруг всхлипнула моя невестонька.
– Я только их палкой разнимала!

Я схватился за голову, затем почему-то за живот. И только потом догадался, что мне смешно. Я захохотал, и гости тоже начали смеяться.

И конечно, не спросил даже, что стало с Виталиком, - ведь он был вне опасности, если в защиту его стала такая воительница.

Но, вспомнив о ревности Евфросинии Петровны, я все же промямлил:

– Ну, а Виталик?.. Виталик...

– Он подает первую помощь потерпевшим.

– От кого... потерпевшим?

– Ну, какие же вы, Иван Иванович!.. От палки.
– Она подняла и показала всем большую пастушью палку.

Я снова захохотал:

– Дитя мое! Ты настоящий чертенок! В кого ты такая удалась?

– Вам смешно, да, - склонила она головку на плечо - жалобно и возмущенно.
– А мне пришлось приводить в чувство аж четырех мальчишек! А это вам не шутка!

– Из-за чего ж они завелись?
– спросила ее Евфросиния Петровна. А мне кивнула головой, указывая на дверь.

Но я, повторяю, уже знал, что жизнь нашего бойца вне опасности, и потому продолжал стоять, держась за щеколду.

– Ну, мы шли себе с Виталиком, шли, а потом дошли до церкви. А там те мальчишки. Ну, Виталик говорит: "Добрый день!" А те мальчишки говорят: "Проваливайте, барчуки!" Ну, Виталик говорит: "А мы не барчуки. И среди нас есть ю-пе". А они говорят: "А нам начхать!" А Виталик говорит: "Потому что вы - куркули, классовые враги!" А они говорят: "А ты - скубент паршивый! И тикай отседа, потому как тут церковь!" А Виталик говорит: "Мы, юные пионеры и комсомольцы, вашу церковь отберем, а попа выгоним!" Тогда они начали дергать Виталика за ворот и буденовку сбивать. А я выхватила у одного палку и давай Виталика изо всех сил защищать! А у них - вот такущие шишки!.. А пускай не бьют! Они еще хотели ко мне полезть, а я их опять палкой! Вот!

– Боже мой!
– заломила руки Нина Витольдовна.
– И ты посмела ударить человека?!

– Посме-е-ела!
– захныкала Катя.
– И посмела! Это классовые враги!

– Не смей так говорить!.. Все люди имеют право на уважение! Все люди - братья.

– А вот и нет! Есть и не братья! Если против нас.

– Сию минуту раздевайся и будешь сидеть возле меня! Сегодня ты все время будешь сидеть дома. А если посмеешь возражать - то и завтра!..

Всхлипывая, Катя поплелась в мою комнату раздеваться.

И тут появился Виталик.

Был он взволнован, лицо его пылало.

– А где Катя?
– обвел он взглядом комнату.

Евфросиния Петровна бросилась к нему, обняла, потом стала вертеть из стороны в сторону, словно хотела убедиться, что он цел и невредим.

– Ну, мам!..

– Да Просиния ж Петровна, - подал голос фельдшер, - мальчишки - оне живучи, каналии. У них анатомия такая!

– Ну, мама!
– жалобным голосом протестовал Виталик, освобождаясь. Мы ж победили!

– Не задирайся с этими босяками! С этими куркулями! С живоглотами!