Чтение онлайн

Степан захохотал:

– Ха-ха-ха! Учтивый!.. Чуть было морду не набил!

– Чего смеешься? Не на меня же озлился!

– А и правда!
– Степан улыбнулся грустно.
– На меня! Вот так!

– Ну, ты не обижайся, Степушка. Покричал... Ну и что? За дело. Чтобы голову имел на плечах. Как же иначе.

Попасть на комиссию в тот же день им не удалось. Ночевать решили у Шлеминой Сарры.

И на этот раз при встрече пригожая хозяйка смачно поцеловала Степана на глазах у своего грозного мужа.

– Ой, Сонечка, пускай у меня будет столько добра, какой ваш муж красивый! Не то что мой страшила Шлема!

– Зато видный у вас муж!

Шлема молча смотрел на гостей сверху вниз, чуть склонив голову, и трубка его шкварчала, как сковородка с яичницей.

– Только и всего, что большущий!
– вздохнула Сарра.
– А разума бог не дал. Да, да, не дал бог разума! Вы подумайте только, - подняла она палец вверх, - подал прошение в артель! Да, да! Ну, зачем мне эта музыка?! Куда конь с копытом, туда и рак с клешней! Да, да, с клешней! Ай, не говори мне свои слова!
– замахала она рукой на мужа, хотя он и не думал отвечать. Вы подумайте, и буланого туда отвел! Да, да, отвел! И что теперь у тебя есть, глупый мужлан?! Да, да, что у тебя есть? Одна только бедная женушка, да, да, бедная! Ай-яй-яй, какой глупый человек!..

– Слышишь?
– Степан Софии.
– Вон куда люди стремятся!..

– Ну-ну...
– сразу съежилась София.
– Они люди городские... у них своего поля не было и нет... так им можно гулять... А нам робить надо!..

– А буланый!.. Да, да, буланый!..
– не утихала Сарра.

– А я, ей-богу, не знаю... это дело мущинское...
– София решила для себя не спорить с мужем на людях.
– Как он решит... а моей охоты туда нету... Да не будем про это балакать... Вот пообедаем... Бери, Степочка, корзину...

– А чего это ваша барышня с воза не слазит?

– Да... знаете... болезнь у нее... скоропостижно прицепилась... вот так, ни с чего... Роматиз.

– Ай-яй-яй! Такая бедная панночка!.. Ну, дай бог ей здоровья. Еще и замуж хорошо выйдет.

После обеда краснолицый Шлема стал сизым и, грозно покашливая, отправился на работу. Степан управился с лошадьми и лег на телеге отдохнуть, а женщины вели бесконечную беседу в светлице.

"Что-то еще запоет мне София по-настоящему, когда скажу про коммуну?
– думал Степан.
– Тут уж арапником на ум не наставишь... Ух, чертово племя!"

Однако воспоминание о завтрашней комиссии постепенно вытеснило мысли о коммуне.

"Ладно... не убежит... Главное - ребенок". Так и подумал - ребенок.

И чтобы успокоиться, думал еще: "Я и так служу коммуне". Но со стороны вроде нашептывал кто-то: вот и начинается то, за что ты воевал. Так окунайся же в новую жизнь. Не сомневайся!..

Весь тот день Степан был неспокойным и раздражительным. Даже к Яринке чувствовал неприязнь. Кто тебе эта дивчина-молодица? Что за радость доставила она тебе? Чего от нее ждешь? Чем отблагодарит она за твои великие беспокойства? И не вырастет ли из нее точно такая же София? Не ошибся ли ты? Может, она не настоящая, а выдуманная тобой же?

И воспоминание о том, что даже руки хотел наложить на себя из-за нее, вызвало в нем досаду и смущение.

"Уйду. Забудется. Пройдет. Жизнь еще впереди. И свет на ней не сошелся клином".

Незаметно наступил вечер.

Бродил по городу, всматривался в лица встречных. Ловил на себе женские взгляды. Замирало внутри. Это все такое новое - семь лет пробыл на войне, стрелял, рубал, боялись тебя и мужчины и женщины, второй год уже отдаешь свою мужскую силу женщине, что случайно стала на твоем пути, полюбил ничем не примечательную девчушку, а сейчас - как впервые на свет родился.

Не выздоровление ли это?..

Ох, как же было одиноко, тоскливо...

Затрагивали его раскрашенные женщины в широкополых шляпах, с папиросами в зубах: "Симпатичный мужчина, вы такой душка!" Недоуменно поднимал глаза: "Что?" - "Ах, котик, какой вы непонятливый, а на вид военный!.. Три рубля и ужин? Ах, у меня чулки сползают...
– юбку выше колена, поглаживает ножку, обжигает взглядом: - Пойдем, котик?.. Нет денег?! Ну, так чего пристал? Деревня! Мурло!.."

А-а, это тоже любовь?!

Почти в отчаянии возвратился на постоялый двор. София и Яринка уже укладывались спать. Наговорившись с Саррой вволю, жена была оживлена и беззаботна.

– Где ты бродишь? Пора уже спатоньки!
– И закинула полные руки за спину, расплетая косу.

Пышущая здоровьем, она напомнила ему женщину на панели, и это вызвало привычную томительную тоску.

Любо-о-овь!..

Яринка смотрела на него настороженно, почти со страхом, словно поняв его состояние.

Помявшись немного, Степан сказал скрипуче:

– Я, пожалуй, пойду лягу у лошадей.

– Да-а... можешь и тут, на лавке. Хотя, конечно, лучше поостеречься.

– Ладно.

Устроился на телеге.

Кони хрупали овес, совали морды ему под ноги, разыскивая в хребтуге что-нибудь получше.

Небо открывалось высокое и жуткое своей отдаленностью.

Где-то далеко в заречье лаяли собаки, шумела вода, переливаясь через каменную плотину.

Покой. Мир.

И постепенно раздражение оседало в нем, как муть, прозрачнее становилась душа. Перестал чувствовать течение времени: позади не было прошлого, впереди тоже не было ничего, кроме синего в пятнах неба, вечность без будущего. Улеглись желания, и он стал прозрачным и невесомым.

Утро ослепило и оглушило его. Проснулся легким, сегодняшним, без злой памяти, с одним только ощущением солнечного тепла.

Напоив лошадей, умылся под умывальником, что висел на столбике палисадника, вытерся полою рубахи, от нечего делать, пока проснутся женщины, пошел по узенькой тропинке к мельнице.

Вокруг все гремело, дрожало, люди неторопливо ходили по белому полу, сверкали глазами из-под припорошенных мукою ресниц, было радостно от ощущения несмолкаемого, как сердце, шума машин и знакомой каждому хлеборобу веры в завтрашний день, когда трудолюбивые, как муравьи, грузчики катили железные тачки с похожими на муравьиные личинки туго набитыми чувалами.

И, как каждый хлебороб, Степан чувствовал себя причастным к ласковому теплу муки в мешках, к скрытой в них человеческой силе и радости. И от этого наполнялся великой гордостью, хотелось пройтись по всем закоулкам, расталкивая людей: вот, мол, я, тот, кого вы обязаны благодарить за каравай, который как пух, как дух, как праведное солнце. И кто из вас сможет опровергнуть это?

Никто не спорил, все были согласны с ним, все уважали его. Воспринимали его существование на свете как жизнь очень нужного человека. И Степан от чувства удовлетворенности полюбил всех - от больших белых мельников до певучих босоногих молодиц, что ходили по припорошенному мучкой помосту легонько, будто ощупывая каждую доску, и поглядывали на него свободно, ласково и задумчиво.