К земле неведомой: Повесть о Михаиле Брусневе
Шрифт:
— Кстати, когда в прошлом году я был в Киеве, я останавливался как раз у Липкиных и убедился, что среди тамошних кружков есть нечто весьма серьезное, — заметил Квятковский.
— О чем я и толкую! — воскликнул Кашинский.
— Я могу дать вам письмо к моим бывшим однокашникам по Новой Александрии, живущим теперь в Харькове, — пообещал ему Егупов.
— И все-таки не время теперь для поисков новых широких связей, — начал было Михаил, однако Кашинский перебил его:
— Я уверен, все будет в порядке! Для моей поездки теперь самое время. На носу летние вакации. Надо успеть застать и там и там всех в сборе, пока они не разъехались по домам и летним практикам. Да и мне в случае чего будет неплохое оправдание: еду на эти самые летние вакации к старшему брату, офицеру, в Киев!..
Понимая, что возражать Кашинскому, уже все заранее решившему, бесполезно, Михаил лпшь пожал плечами и обратился к Егупову:
— Кстати, Михал Михалыч, насчет этого самого, «в случае чего», упомянутого сейчас… Я думаю, вам надо бы устроиться на службу… Ведь ни на чем можно погореть. Сунется к вам квартальный, к примеру, с вопросом: «Чем изволите заниматься, на какие средства живете?! — что ответите?! Окажетесь «человеком без определенных занятий»… Есть у нас место конторщика в паровозной мастерской, где Иван Павлович Епифанов занимает теперь место помощника начальника. Я говорил с ним. Он обещает устроить. Так что, если вы согласны… Должность спокойная, вполне подходящая. Жалованье — сорок рублей в месяц.
— Я согласен, — быстро сказал Егупов. — И сам ужо давно думаю об этом…
О том, чтоб устроиться на какую-нибудь «службу», он действительно подумывал. Занятия с сестрой Ваковского, дававшие ему 15 рублей в месяц, прекратились еще в ноябре, деньги, данные ему в Кронштадте дядей, «на дорогу и на первое время», были прожиты еще летом. Прожиты были им и полторы сотни рублей, полученные Вановским от лотереи… Это было совсем плохо: деньги-то предназначались на революционные цели… Оправдывал он себя: мол живу, служа все тем же целям, но все равно в этом своем существовании постоянно ощущал какую-то ненормальность, даже ущербность…
Услышав о его согласии, Михаил сказал:
— Ну что ж, тогда вы, сразу после собрания, договоритесь с Иваном Павловичем о дальнейшем, он теперь дома, у себя…
Егупов в ответ лишь кивнул, насупившись: этот разговор о службе, о каком-то жалком месте конторщика в какой-то паровозной мастерской… Он словно бы во второй раз за вечер понизил его, привыкшего считать себя чуть ли не профессиональным революционным деятелем…
— Мне бы вот о чем хотелось вновь напомнить, Петр Моисеевич, — обратился Михаил к Кашинскому, — если уж речь вновь зашла, и так настоятельно, о всероссийском размахе… Мы ведь так и не выработали единой и четкой программы. А без нее — как?.. Мы все только говорим о ней…
— Так за чем дело стало?! — воскликнул Кашинский. — Разве мы не можем в самое ближайшее время выработать эту программу?! Я, кстати, уже не единожды обдумывал ее основные пункты…
— Так вот вам и надо поручить составление проекта программы! — подсказал Егупов, оживляясь, и добавил — Райчин не зря в разговоре со мной высказал предположение, что вы — наша «литературная сила»!
— Я не против взяться за такое дело, — покосившись на него, пробормотал Кашинский. — Думаю, что уже послезавтра мы сможем собраться и обсудить этот проект…
— Вот и прекрасно! — подхватил Егупов. — С выработкой программы нам действительно тянуть незачем.
Терентьев и Квятковский поддержали его предложение — поручить Кашинскому разработку проекта программы организации.
Михаил промолчал, обругав себя: зря заговорил о программе так некстати, в результате чего все вдруг так скоропалительно и так скверно разрешилось. До сего времени он не торопился с разработкой программы, понимая, что состав московской организации не обеспечит принятия программы, выдержанной в социал-демократическом духе, что предстоит борьба, в которой он может оказаться в меньшинстве. Разговор такой надо было оттянуть, приурочить его к задуманному им съезду представителей московской организации и «Рабочего союза». Теперь же он был поставлен в такие условия, при которых не мог заранее обсудить основные программные установки, которыми Кашинскому затем следовало бы руководствоваться при разработке проекта программы…
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ
Вечером, в воскресенье, собрались для обсуждения проекта программы, составленного Кашинским. На сей раз присутствовали еще и Вановский с Афанасьевым.
Когда все расселись, Кашинский, заметно нервничая, достал из нагрудного кармана два листка почтовой бумаги, сложенных вчетверо, развернул их, разгладил, положив на стол. Руки его заметно подрагивали. Натужно откашлявшись и покосившись на Михаила, он объявил глуховатым голосом:
— Итак, я предлагаю вашему вниманию проект программы временного организационного исполнительного комитета…
По этому косому взгляду, по напряжению, с каким пагонорил Кашинский, Михаил сразу понял, что за программу тот составил, и тоже весь напрягся, сцепив замком руки на краю стола.
— Я тут счел необходимым начать вот с такого восклицания, — продолжал Кашинский, — «Да здравствует всеобщий союз социалистов!» Ведь и всем нам известный «Манифест» начинается со слов, как бы сразу мобилизующих, призывных: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!..»
«Да, именно с таких слов, обращенных именно к пролетариям, со слов нацеливающих и все сразу определяющих, начинается «Манифест», а ваш «всеобщий союз социалистов»— это нечто туманное!» — тут же хотел возразить Михаил, но сдержался, решив высказать свои замечания уже при обсуждении проекта программы.
— В моей программе двенадцать пунктов. Дюжина — хорошее число! — по лицу Кашинского проскользнула усмешка. — Итак, пункт первый:
«Убежденные социалисты-революционеры, мы стремимся к созданию в ближайшем будущем боевой социально-революционной организации». — Сделав тут паузу, Кашинский снова глянул на Михаила словно бы с вызовом, так что тому окончательно стало ясно, о какой «боевой социально-революционной организации» пойдет далее речь.
Расплывчатая народовольческая терминология, употребленная Кашинским уже в самом начале, была хорошо знакома Михаилу еще по Петербургу, где ему и его товарищам не раз приходилось сталкиваться с народовольцами, вступать с ними в полемику. С напряженным вниманием слушал он Кашинского, словно бы ожидая, когда же тот употребит свое заветное словцо «террор». И словцо это произиеслось, прозвучало…
— «Мы глубоко убеждены, что при современном соотношении общественных сил в России политическая свобода в ближайшем будущем может быть достигнута лишь путем систематического, в форме политического террора, воздействия на центральное правительство со стороны строго централизованной и дисциплинированной партии…
Стремясь к созданию боевой социально-революционной организации, мы утверждаем, что таковая может и должна быть создана на почве широкой устной и письменной пропаганды идей социализма в связи с пропагандой идей политического террора среди демократической интеллигенции всех общественных категорий, среди рабочего пролетариата и отчасти среди сектантов-рационалистов…»
На Михаила как будто повеяло вдруг запахом той химической лаборатории, которую он несколько лет назад хранил у себя на квартире… Он невольно покосился на Афанасьева, сидящего справа от него, едва заметно покивал ему, мол, вот что пришлось нам с тобой услышать, дорогой друже… Тот опустил глаза под его взглядом и прижал к столу ладони нервно-подвижных, не знающих покоя рук.
В своей программе Кашинский выдвинул на первый план интеллигенцию, за которой следует «рабочий прояетариат». Только в десятом пункте он вспомнил о постановке пропаганды среди рабочих «с целью непосредственного создания элементов будущей рабочей партии». Однако уже в следующем пункте он вновь призывал рабочих бороться с царизмом совместно с интеллигенцией путем политического террора. То, что политический террор должен стать главным средством борьбы организации, было подчеркнуто еще раз и в заключительном пункте.