Чтение онлайн

Затем следовало краткое обозрение истории русской от великого князя Владимира: о прежнем слабом состоянии России, о татарском иге, о Дмитрии Донском и об «выезжем» Волынце, об Иване Грозном, о Петре Великом, о мнимой республике Долгоруких и прочем. Царствование же Феодора и Иоанна Алексеевичей, Екатерины I и Петра II обошёл Волынский молчанием.

В особом рассуждении изложены были занятия Кабинета министров и мнение Волынского, чем оные должны ограничиваться. «Мы, министры, — писал Артемий Петрович, — хотим всю верность на себя принять, и будто мы одни дела делаем и верно служим. Напрасно нам о себе так много думать — есть много верных рабов, а мы только что пишем и в конфиденции приводим, тем ревность и других пресекаем. И натащили мы на себя много дел, и не надлежащих нам, а что делать — и сами не знаем».

Весь свой проект Артемий Петрович разделил на шесть равных частей, и каждую из них доскональным образом разобрал.

В первой части говорил он об укреплении границ и о надлежащем переустройстве армии, во второй размышлял о переделке церковного управления и церковных чинах в государстве, в третьей наиболее подробно разобрал права и обязанности шляхетства, как поправить его дела. Затем шёл раздел о купечестве, о свободной торговле и развитии торговли с другими странами. Ещё два раздела содержали размышления о правосудии и надлежащих законах в стране, и в последней части предлагал Волынский способы экономии государственных средств и изыскания новых источников доходов.

Предложений по поправлению государственного устройства было множество, но главнейшими из них Артемий Петрович считал следующие: звание генерал-прокурора, как соединённое с обширной властью, отменить, ибо он может препятствовать сенаторам в свободном действии, но быть при сенате обер-прокурору. А сенаторам ежегодно обозревать все губернии для усмотрения тамошних непорядков, а для того число сенаторов увеличить; для укрепления границ не только приводить в хорошее состояние крепости, но и поселить армию на границах же, в слободах; неотложно распространять просвещение, особенно между духовенством и шляхетством, а для сей цели завести для духовенства Академию, а знатное шляхетство помещать в чужие земли обучать разным наукам и гражданским правам, чтобы и у нас были свои природные министры.

Он предлагал также по примеру европейских государств ввести шляхетство и в духовный, и в приказной чин, ибо доныне в канцеляриях все люди подлого происхождения. А для священников ввести по приходам сбор, не допуская их к необходимости заниматься хлебопашеством во имя прокормления. Шляхетству предоставить исключительное право заводить винные заводы, а имеющих достаточные деревни обязать содержать также и конные заводы.

Озаботился Волынский и тем, в какие расходы вводило государство бедных дворян, обязывая их иметь лучшее платье, в каком должны являться они на службу. Бедным дворянам и канцелярским служителям необходимо предписать и платье победнее носить, чтобы ограничить их расточительность.

Торговый договор, заключённый в Персии, многому научил Волынского, и в своём проекте предлагал он принять меры к прекращению чинимых воеводами купечеству обид и разорений в торгах. Но чтобы процветала отечественная торговля, надобно запретить и русским купцам вступать в компании иностранные и учредить магистрат, как и прежде было.

Но особое внимание обращал Волынский на то, что на должностях воевод и гражданских чиновников сидят во множестве люди, не знающие грамоты, и потому настоятельно советовал он определять на такие посты людей знающих и учёных.

И ещё одна сторона церковного положения обратила на себя внимание кабинет-министра: он предлагал убогие монастыри обратить в воспитательные дома, а монахам определить приличествующее содержание.

Многие стороны государственной деятельности затрагивались в «Рассуждении» Волынского — речь шла о таможенных и иных сборах, о неоконченных комиссиях по Адмиралтейству, о развитии фабрик и о многом другом...

Но Артемий Петрович не ограничился одним только проектом, писанным с ведома и по разрешению государыни. Он сочинил ещё и два рассуждения «о приключающихся вредах особе государя и обще всему государству», о дружбе человеческой, выделив отдельно деликатную тему о дружбе мужских персон с персонами женскими.

Словом, дозволив Волынскому писать «Рассуждения», Анна словно бы открыла в нём живительный источник самых разных мыслей, которые он и изложил на бумаге.

— Не знаю, к чему меня Бог ведёт, — иногда, усмехаясь, говорил он своим друзьям, — к худу или к добру, и чрез то мне быть или уж очень велику, или уж вовсе пропасть...

Между тем пошли по Петербургу слухи о ночных сборищах у Волынского в доме на Мойке, судили и рядили о том, что читают там из книги Макиавеллиевой и из Юста, говорят непотребные речи. И тем более это подтверждалось, что Волынский ни от кого не скрывался, читал даже отрывки из своих сочинений некоторым придворным, а те толковали их вкривь и вкось. Возражая своим противникам, легко наживал себе Артемий Петрович врагов, и в такое время, когда общество представляло собою печальную картину беспрерывных распрей и всеобщего пронырства.

Граф Салтыков, прослышав про слухи и толки, писал к Волынскому: «Я ведаю, что друзей вам почти нет никого и никто с добродетелью о имени вашем и помянуть не хочет. На кого осердишься, велишь бить при себе, и сам из своих рук бьёшь. Что в том хорошего? Всех на себя озлобил...»

Прав был граф Салтыков. Прошли мимо двора Волынского полицейские служители, да шапки не сняли — велел наказать их кошками — четырехвостными плетями с узелками на концах, введёнными ещё Петром I. Не проследил служитель конюшенного двора за редкой породы кобылой, и она, не разродившись, подохла — того служителя заставил Артемий Петрович в наказание несколько часов ходить вокруг столба по деревянным спицам. Они ломались, впивались в босые ноги огромные занозы, кровь хлестала из пальцев и ступней виновного; за проступки по Адмиралтейству мичмана князя Мещёрского посадил Волынский на острую спину деревянной кобылы, привязав к ногам пудовые гири да живых собак, а лицо его велел вымарать сажей.

Но эти его наказания не были чем-то из ряда вон выходящим явлением — били за всё про всё, в манеже у Бирона была даже особая палата, в которой стояла скамья для нерадивых конюхов. Нередко палач, по мнению Бирона, легко опускал кнут на спину провинившегося конюха, он вырывал кнут и со всего размаха бил, да так, что сразу вспухали на спине кровавые полосы. И самого палача наказывал нередко герцог за слабую порку, за недостаток кнута — если кнут был не слишком жёсткий, а конец его не засушен, как острая бритва...

Сама Анна не стеснялась в битье. Заставила как-то двух фрейлин, девушек из знатнейших семей, петь с утра до вечера, а когда те осипли, избила до крови и отправила на прачечный двор на неделю стирать мужичье бельё.

Даже придворный пиит Тредиаковский с умилением рассказывал, что читал свои стихи Анне, стоя на коленях, но императрице стихи не понравились, и она собственноручно отхлестала его по щекам широкими и сильными ладонями. Так что Артемий Петрович своей жестокостью не выделялся среди людей того времени. Он был как все. Дворяне били и пороли дворню, своих крепостных, а уж над крестьянами, платившими непосильные налоги, кто только не издевался. Крестьяне не в силах были платить недоимки, и Бирон придумал, как их собирать. В деревни отправлялись солдатские команды, самых сильных мужиков выводили босыми на снег и били по пяткам и икрам до тех пор, пока налоги не были заплачены. А уж преступников и вовсе не жалели.

В преступники записывали всех, кто упомянул матушку-государыню без титула да без слова «всемилостивейшая». Хватали, упрятывали в застенок, били, пытали лишь за то, что когда-то, несколько лет назад произнёс человек неосторожное слово.

Опасался и Артемий Петрович неосторожных слов, но нет-нет да и вырывалось у него в кругу сподвижников горькое сожаление, что императрица ничего не сделает без совета Бирона. Впрочем, при дворе из иноземцев был не один только Бирон. В большую силу вошли незаметные при прежних царствованиях немчики братья Левенвольде, а уж вокруг Остермана их было не счесть — в открытую Петром Великим дверь посыпалось на русский хлеб несчётное количество иностранцев. Много было среди них действительно полезных и нужных, а большая часть мечтала лишь о том, чтобы сколотить в дикой России состояние, приумножить свои капиталы. И способствовали им, и давали доходные места все немцы, обсевшие императрицу так, что слова русского не слышно было при дворе. Горько было это видеть Волынскому, и оговаривал он всех немцев подряд — и тех, кто действительно служил Русскому государству не за страх, а за совесть, и тех, кто думал только поживиться. И об этом частенько говорил он в кругу своих друзей, по-прежнему собиравшихся в его доме на Мойке.