Чтение онлайн

Является ли тогда анализируемый им Евгений Онегин персонажем? Или это уже микросоциальный феномен? Ответ, по-моему, очевиден.

Еще не так давно в советских учебниках, а уж тем более в научной литературе соответствующего профиля, Евгений Онегин рассматривался как «выразитель определенных классовых интересов». Понимал ли Евгений Онегин как личность, что он является выразителем интересов городского дворянства и в этом противостоит сельскому дворянству, интересы которого выражает Татьяна Ларина?

Если бы Евгений Онегин был не собирательной, а живой личностью, то, прочитав о том, что он действует как представитель класса (макросоциальной группы), он бы очень обиделся. И внятно объяснил пишущему, что действовал он как автономная личность, исходя совершенно из других, отнюдь не классовых мотивов. Например, он плохо выспался, выпил лишнего, обиделся, заскучал. Может быть, он даже раскрыл бы какие-то неявные мотивы своих действий… Например, накопившееся подспудное желание разорвать с ситуацией, которая его все больше затягивает и может привести к ненужной женитьбе. Но что он точно бы отверг, так это наличие у него классовой мотивации.

Мне скажут, что он был бы прав. А исследователь, редуцирующий все до классовых мотивов, — это вульгаризатор и жертва идиотизмов определенной эпохи. Но как быть с тем, что Онегин с Ленским дрались на дуэли? Могла ли другая личность в другую эпоху делать то же самое? Буду ли я, например, обидевшись на то, что мой приятель за кем-то ухаживает (хоть бы и за моей женой), предлагать ему стреляться? Как на это посмотрят мои друзья, которые должны присутствовать и соучаствовать в выяснении отношений подобными методами? Откуда я возьму оружие, причем определенного типа (дуэльные пистолеты)? Как посмотрит на мои действия и действия моих друзей милиция? И вообще, придет ли мне это в голову? Может быть, я грубо выскажу приятелю, что я об этом думаю, а может быть, даже заеду ему в физиономию или разорву отношения. Но ведь не более!

Если же я являюсь представителем другой субкультуры, которыми изобилует наше время, то я могу приятеля «заказать». И такие случаи описаны в современной литературе разного профиля. Отнюдь не только художественной. А Ленский «заказать» Евгения Онегина не может. Во-первых, потому что это не придет ему в голову. Во-вторых, потому что нет рынка киллеров. В-третьих, потому что он… Да что там он! Кто-нибудь поверил бы в сюжет, в котором такие «заказы» осуществлялись бы 25 лет назад? Сюжет сочли бы неадекватной выдумкой. И в целом были бы правы. А теперь это «почти норма» в пределах определенной субкультуры.

Как представитель этой нормы смотрит на сюжеты из «Евгения Онегина»? Или на сюжеты из «Песни о Роланде»? Что такое знаменитое школьное сочинение: «Раскольников убил старуху — и правильно сделал. Жалко только, что плохо спрятал», которое цитировал Высоцкий в конце спектакля «Преступление и наказание»? Это элегантная шутка? Или пророчество по поводу нового времени?

Все, что я здесь рассматриваю, адресует к различиям между персонажами и феноменами. Подход с позиций быта и моды редуцирует персонаж до микросоциального феномена. Классовый подход редуцирует тот же персонаж до макросоциального феномена. Рефлексия на феномен дуэли редуцирует персонаж до цивилизационного феномена (Бродель часто делает это в своей теории укладов). Фрейд будет редуцировать персонаж до психоаналитического феномена. Юнг — до архетипического феномена (почему не сделать это, например, со сном Татьяны Лариной?). А конспиролог скажет вам, что приснившийся Татьяне Лариной медведь — это символ определенной политической партии и одновременно короля Артура. И что использование Пушкиным такого символа означает его принадлежность к такой-то тайной масонской ложе. То есть он осуществит конспирологическую редукцию и будет подменять персонаж конспирологическим же феноменом.

Первое, что необходимо установить при содержательном обсуждении «элитных трансформаций», — это то, что обсуждаемые с позиции ЭТ персонажи и ситуации носят редукционистский характер. Мы обсуждаем не персонажи и ситуации в их буквальности. Мы обсуждаем элитные феномены, которые получаем с помощью ЭТ — операторов первого типа, позволяющих превратить персонаж — в феномен, ситуацию — в элемент игры (игровой ход) — рис. 2.

Итак, «элитные трансформации» не исследуют, а создают предмет. Трансформации, осуществляемые для создания предмета, а не для его исследования, можно называть редукциями (рис. 3).

«Элитная трансформация» — это редукция, которая превращает героя из персонажа (в качестве какового он интересует, например, историка) в феномен (рис. 4).

Рис. 2

Рис. 3

Рис. 4

Предположим, что я являюсь историком и в качестве такового исследую биографию… ну, например, президента какой-нибудь из стран Запада. Отдельный вопрос, что такое историк без социальной теории. Но это сейчас модно… Модно превращать историю в песню акына (что вижу — о том и пою). Модно не придавать происходящему никаких смысловых индексов… Мое отношение к этой моде понятно. Но я не собираюсь кому-то это отношение навязывать.

Итак, предположим, что я историк-буквалист (биограф). И в этом качестве занимаюсь исторической биографией президента какой-нибудь европейской страны. Откуда я получаю данные — от самого президента, из официальных источников, от политических конкурентов? От внешних или внутренних сил, намеренных осуществить переворот (он же — восстановление конституционной законности)?

Если я получаю данные только из официальных источников, то я плохой биограф. Если я договариваюсь с президентом и он дает мне доступ к какой-то личной информации, которая недоступна другим, то я хороший биограф. Если мне «сливают» данные политические конкуренты, то все зависит от качества данных. Если это объективные данные, то не все ли мне равно откуда они? Но тогда у меня должны быть доказательства их объективности. И я должен понимать, что я включаюсь в игру на чьей-то стороне и беру на себя соответствующие политические обязательства.

Например, Боб Вудворд, известнейший американский журналист и фигура знаковая, участвуя в государственном перевороте (или восстановлении конституционной законности), выступил в качестве буквалиста, описавшего некую ситуацию в рамках действий президента США Ричарда Никсона. Описание этой ситуации, наложившись на противоречивую игру интересов, привело к импичменту (то есть государственному перевороту, использующему процедуры конституционного типа).

Речь, конечно же, все равно шла о государственном перевороте, потому что теперь-то всем ясно, что действия, подобные тем, которые осуществлял Никсон, осуществляли очень многие президенты США. (Так, по крайней мере, утверждают очень крупные чины ФБР). Но Никсон осуществлял эти действия более небрежно, он насолил могущественным противникам больше, чем другие. Он допустил какие-то ошибки, и его антиконституционные действия получили иную огласку и иную оценку, нежели такие же действия его предшественников. Запустил процедуру расследователь («буквалист») Вудворд, опираясь на данные из тщательно законспирированного источника, который потом в течение десятилетий называли «глубокая глотка». Недавно стало известно, что этот источник — высокое лицо тогдашнего ФБР. А мотив — идеологический.

В любом случае, Боб Вудворд раскрыл нам некий эпизод из биографии президента США Ричарда Никсона. И в этом смысле он может считаться и биографом особого рода. Одновременно Вудворд инициировал своим расследованием некое политическое действие. Это действие можно квалифицировать по-разному. Как восстановление законности в США… Как обеспечение чьих-то политических интересов… Как сумму из двух вышеназванных слагаемых. Неважно. Главное, что Вудворд — это буквалист, раскрывший неожиданную фактуру и оказавшийся участником определенной политической борьбы.

Некто занимается биографией политика (например, того же президента Никсона). Что ему нужно для таких занятий? Ему нужно быть либо конфидентом данного политика, либо его политическим противником. А еще он может быть унылым коллекционером сведений, сообщаемых теми, кто обладает ценной фактурой. Обладают же конфиденты или противники. А еще он может собирать недостоверные сплетни.

Но это если он буквалист и в качестве такового занимается тем же Никсоном как персонажем. А если он занимается тем же Никсоном как выразителем консервативных тенденций в американской политике? Значит ли это, что он подкапывается под Никсона? Ничуть нет, ведь сам Никсон говорит о себе как о консерваторе. Специалист по консерватизму (или американскому консерватизму XX века) возьмет хорошо известные данные о Никсоне и соединит их с закономерностями консервативного политического поведения. И вдруг эти данные «заиграют» совсем иначе.