Кадеты императрицы
Шрифт:
В ее чемодане оказалось около трехсот золотых, которые пришлись обитателям старого замка как нельзя более кстати.
Но шевалье де Бруслар и шесть месяцев спустя дрожмя дрожал, сидя у пылающего камина. Его сильный организм выжил, но яд все же сделал свое дело: Бруслар превратился в расслабленного старца, это был конченный человек.
Тем не менее парижская полиция продолжала заниматься им, подозревала его присутствие в самых противоположных уголках империи, как подозревала его личное участие во всех заговорах.
А он тем временем с трудом волочил ноги по песку, гуляя по солнцу и целый день сожалея о своей былой молодости и проказах. Бернар не отходил от него ни на шаг, ухаживая за ним как за грудным младенцем. Если бы госпоже де Вобадон или же маркизе д’Этиоль пришлось случайно проходить мимо, то не подлежит сомнению, что они в этом жалком инвалиде, в этом старце с трясущейся головой никогда не узнали бы элегантного, благородного шевалье, которого они некогда охотно прятали после какого-нибудь трагического, кровавого происшествия в своих альковах, зная, что он так же смел и силен в любви, как и в искусстве фехтования.
Нет, для шевалье пришел конец, и его звезда закатилась. Правда, он позже снова появился на политической арене, но его роль была ничтожна и плохо сыграна.
XII
Что касается Дианы д’Этиоль, то она усиленно пряталась в Париже, опасаясь преследований полиции. Она тоже начинала понимать всю бесполезность борьбы последних роялистов против установившейся власти.
Как внутренний, так и внешний механизмы нового правительства действовали в полнейшей гармонии и пользовались неослабевающим успехом. Бюллетени действующей армии приносили известия о целом ряде последовательных побед. Великий завоеватель властно шествовал вперед, топча и рассеивая неприятельские союзные войска. Можно было подумать, что он заворожил удачу и что всему остальному человечеству только и остается низко и покорно склонить перед ним свою голову.
Париж жил в лихорадочном энтузиазме. Правда, немало в нем плакало вдов, матерей и невест, облаченных в траурные одежды, но общий фанатизм достиг такого высокого напряжения, что никому даже и на ум не приходило жалеть их. Их высоко чтили; их мужья, сыновья и женихи пали за отчизну; они должны были гордиться и носить свой траур как символ славного отличия.
Все от мала до велика были охвачены духом героизма; человеческая жизнь и в грош не ставилась. В этом диком, безумном бреду, в несмолкаемом лязге стали было много варварства, но еще более величия.
Отличительной народной чертой была непомерная гордость. В последнее двадцатилетие народный дух подвергся сильным изменениям и, руководимый мощной рукой, перевернул весь мир.
В войсках империи все еще царили первоначальные идеи революции, эти великие и благие идеи до их превращения в утопический кровавый бред.
Поколебленные троны наглядно выдавали незначительность и слабость монархов, а новоиспеченная знать империи, подражая старинной, родовой аристократии, затмевала ее собой.
Маркиза Диана хорошо понимала, что дело роялистов плохо, тем более что теперь она знала о бесправности притязаний принцев-претендентов. Ведь и графы Прованский и д’Артуа являлись не более как узурпаторами, раз она знала настоящего герцога Нормандского, Людовика XVII, иначе де Гранлиса, и не могла сомневаться в неоспоримости его законных прав.
Но принц — увы! — несмотря на все свое обаяние, как претендент выказывал удивительную инертность и совершенно затерялся на фоне общего дела.
Все это, вместе взятое, поколебало энергию маркизы. Не получая никаких известий от Бруслара, чувствуя свое одиночество и беспомощность, оторванность от своей рассеявшейся партии, измученной неудачами, она впала в уныние и отчаялась увидеть когда бы то ни было расцвет молодых побегов царственных лилий на почве старой Франции.
Живя постоянно начеку, опасаясь преследования и потому принужденная чуть ли не по три раза в месяц менять свое жилище, вечно скрываться и маскироваться старухой, против чего громко протестовала ее красота, маркиза впала в полное уныние и стала сожалеть о том, что покинула Англию. Но вернуться обратно она не могла: у нее не было паспорта, и она тщетно ожидала какого-нибудь благоприятного случая для переправы без документов. Ее имущество в окрестностях Компьена было конфисковано благодаря выходке Бруслара; она была лишена крова и начинала испытывать материальные затруднения.
Но Диана была смела и решилась поставить все на последнюю карту. Поэтому она в одно прекрасное утро отправилась в главное полицейское депо и храбро попросила аудиенции у Фуше.
Фуше колебался принять ее. Он знал воспламеняющуюся головку маркизы и считал ее способной на самые решительные, самые безумные поступки. Поэтому он выслал к ней одного из своих секретарей, уполномочив его узнать цель ее посещения и удостовериться в том, что она не имеет при себе никаких смертоносных орудий.
Диана улыбнулась и ответила на это:
— Господин Фуше очень осторожный человек. При мне нет никакого оружия. Впрочем, если желаете, то можете обыскать меня. Что касается цели моего посещения, то она очень проста. Я побеждена и признаю свое поражение. Я изгнана и только обманом вернулась во Францию. Но я жалею об этом; теперь моим единственным желанием является покинуть страну, в которой торжествуют мои враги, и присоединиться к моим друзьям… в ожидании наступления лучших дней…
— Другими словами, вы желаете получить охранную грамоту? — спросил секретарь.
— Вот именно.
— Прекрасно! Потрудитесь обождать. Я доложу вашу просьбу господину министру и вернусь известить вас о его решении.
Не прошло и десяти минут, как секретарь вернулся обратно.
— Господин министр выразил согласие исполнить вашу просьбу, — сказал он, — потрудитесь получить охранную грамоту. Вы имеете три дня срока, чтобы покинуть пределы Франции. Но предупреждаю вас, что если вы после данного вам срока окажетесь еще во Франции, то мы, к своему величайшему сожалению, будем вынуждены прибегнуть к крутым мерам.
— О, поверьте, что я крайне благодарна господину Фуше и мое единственное желание — как можно скорее перебраться в Англию. Благодарю вас за хлопоты, и верьте, что если наши положения изменятся, то и я в свою очередь постараюсь быть полезной вам.
— Вы очень добры, сударыня, — улыбаясь, ответил секретарь. — Конечно, все может случиться, но пока нет никаких указаний на возможность существенных перемен.
В тот же день маркиза тронулась в путь. При отплытии она с облегчением вздохнула. Она не испытывала ни тоски, ни сожаления.