Чтение онлайн

– Что это? – спросил Рэнди.

– Ты разве не изучал в школе географию и историю Латинской Америки? – спросила я в ответ, вытаскивая застрявшее между зубов волоконце манго.

– Изучал, но это все скучно и быстро забывается.

– Значит, если однажды я смоюсь куда-нибудь в Сальвадор или Боливию, то ты, черт возьми, и представления не будешь иметь, где меня найти, – ответила я с иронией.

– По твоему вкусу, – отшутился он, цитируя слова болеро и обсасывая гладкое семечко манго. – Ты должна быть вкуса манго.

– Вкус не оставляет следа, мой милый, – возразила Эмма. – Каков стол, таков и стул.

– Ладно уж, какая сегодня остроумная ту sister! [120]

В этот момент к нам подошел какой-то человек с «полароидом» в руках, делавший снимки за пять песо. Мы попросили, чтобы он сфотографировал нас, сидящих на парапете Малекона, всего три снимка, каждому по штуке, чтобы не забыть, что когда-то мы были молодыми и красивыми. Столько радости в наших лицах, а впереди – долгая разлука. Смех сквозь слезы. Эмма одета в белое: юбка-солнце и блузка с вышивкой, в тот день я одолжила ей взятую у матери плетеную сумочку. На Рэнди темно-синие, точно пригнанные джинсы, чешки, бывшие последним отголоском ввозимого капитализма, светло-коричневый пуловер с короткими рукавами. На мне юбка такого же, как у Эммы, покроя, только из нейлона и в цветную полоску – белую и зеленую; льняная блузка, хотя выцветшая, но все-таки красная, с кружевами на рукавах и на вороте – подарок одной мадридской архитекторши, которая купила ее в «Английском Дворе», она подарила ее мне во время своей поездки по Кубе, когда в бесплодных поисках фамильных корней пересекала страну с востока на запад; дед ее был архитектором; построить Астурийский центр – его идея. На том фото позади нас – Эммы, Рэнди и меня – плещется сверкающее море, а в бухту входит советский нефтяной танкер.

Несмотря на моральную поддержку Эммы и Рэнди, я не смогла полностью забыть своего любовного увлечения, обратившегося в пепел. Поначалу меня вдруг неожиданно охватывал страх, но потом время сгладило и притупило полузабытые ощущения. Не отрицаю, что приняла эту историю как знак судьбы, ей я обязана своей непреходящей меланхолией. Но порой моя грусть переходит в беспросветную депрессию. Хуже всего, когда я заново начинаю переживать тот случай, снова проваливаюсь в тот дьявольский кошмар, надолго отвадивший меня от любовных увлечений. Даже роман с Самуэлем не сложился как надо, хотя здесь-то уж вроде не могло быть никакого возвращения назад. Да и с чего это я взяла, что его присутствие сможет победить прошлое, все еще терзающее меня? Если вдруг я вновь вспоминаю ту любовь, у меня целый день ужасно стучит в висках. А вот еще сон, менее мучительный: отец и сын, играющие в бейсбол в залитом солнцем парке Влюбленных, который раньше называли парком Философов; я вычитала это в книге рассказов Кальверта Кейси, [121] там даже упоминаются греческие статуи; а сейчас я вспоминаю статую Лус-и-Кабальеро [122] с его гривой на средневековый лад и вздернутым носом, а также бюсты Феликса Варелы [123] и Хосе Антонио Сако, [124] и я шуршу, опустив руки, покрывалом из опавших, затоптанных и уже подгнивающих листьев. И бродит счастливый ребенок, он все время повернут ко мне спиной. Хочу видеть его лицо! Как мне хочется провести языком по его щеке, мне необходимо знать, какой он на вкус! Хотя, быть может, когда-нибудь мне удастся это узнать.

Сновидения – это то, что мы забываем? Реальное, исключительно наше, пространство свободы? Забвение и свобода – к чему им друг другу противоречить, они могут и дополнять друг друга. Забвение освобождает нас от ночных кошмаров? Разве забвение освобождает? Не уверена, хотя лишь в снах, не думая об этом, я могу коснуться запретного. Если слова не записывать, то их унесет ветром. Интересно, какой-нибудь индеец Амазонки или дикий африканец также будет видеть сны и забывать их, как гаванец или парижанин? Сомневаюсь. В своих сновидениях я слышу то, что вычеркнуто из моей памяти.

Перестань быть такой доверчивой, Марсела, займись-ка лучше собой. А на сегодняшний день это значит: выскочить на улицу, услышать голоса приезжих и горожан, погреться на солнце – ведь сегодня оно наконец появится, – поболтаться без всякой определенной цели с «кэноном» на шее, увековечить какую-нибудь неожиданную сцену. Например, новых хиппи с проколотыми ушами, носами, губами, языками, пупками и, подозреваю, даже гениталиями, обремененных бутылками, где-нибудь на входе станции «Сен-Поль», – я видела как-то таких, но у меня не было с собой камеры. У Шарлин не хватило доводов, чтобы отговорить меня от переезда во французский дом старогаванского стиля на улице Ботрельи в квартале Маре. Она предсказала, что в моей жизни произойдет нечто из ряда вон – даже хуже того, что уже случилось! Она была уверена, что этот район полон голосов, запахов и всяких прочих странностей, к которым, несомненно, относятся и бродящие по частной гостинице, в которой я поселилась, всевозможные призраки: как древние, века шестнадцатого, так и совсем свежие. И это правда, в доме напротив когда-то отправился на небеса певец Джим Моррисон, [125] оттого что вогнал себе в вену слишком большую дозу; меня ласкает его дыхание, легкое и пьянящее, и порой, когда я иду по тротуару, оно обволакивает меня, окружая неким странным амфетаминным ореолом, проскальзывает ко мне в горло, принося вкус пачули, а голос певца нежно нашептывает мне в ухо одну из своих песен. Однако этот призрак и есть самый соблазнительный в квартале, он до сих пор сохраняет свое очарование, потому что днем здесь постоянно бродят такие же, как он, нереальные персонажи – привидения его песен, на самом деле знаменитые или бесславные, насмешливые призраки, и он отказывается уходить со своей музыкой куда-нибудь в другое место.

Я сменила квартал после своей скоротечной поездки в Гавану. Едва ли я могу касаться этой темы без того, чтобы у меня не начался спазм в гипофизе. Я уже решила бросить работу фотографа, но один французский коммерсант упросил меня поехать вместе с ним, поскольку ему нужны были наглядные результаты его поездки. А мне нужны были деньги. Я поклялась, что никогда больше не вернусь, но чего отрицать, определенного рода зависть овладела мной. Хотя я и не ждала чего-то особенного от этой поездки. Боялась столкнуться с живыми трупами. Мне следовало оплатить визу на въезд в мою собственную страну. Я бросила в чемодан четыре смены белья, чистые пленки и фотопринадлежности. Самолет приземлился в гаванском аэропорту рано утром с привычным для «Кубинской авиации» опозданием; старая шутка: «Какая компания самая религиозная в мире? – "Кубинская авиация" – летает как Бог на душу положит». Я провела два часа в таможне, ожидая, когда досмотрят багаж. Шум, крики да еще нервозность – хоть уши затыкай, коммерсант попросил меня не привлекать к себе особого внимания: он не хотел, чтобы всем стало известно, что я кубинка, на что я иронично улыбнулась: даже сам Папа Монтеро [126] сейчас не догадался бы об этом.

Выйдя из этого ничейного пространства, перейдя эту ужасную для психики границу, я ступила на размягченную мостовую и вдохнула полной грудью аромат моей земли. Боже, я почувствовала запах детства, моих друзей! У меня было немного времени, нас тут же посадили в ведомственный автобус и отвезли в гостиницу такого же ранга. Я провела четыре дня в автобусе с тонированными стеклами, разъезжая по министерствам с одной встречи на другую, с объективом у глаз, который отделял от меня реальный мир. В последний вечер я смогла выбраться на Малекон, оттуда укатила на такси в Санта-Крус-дель-Норте, а на обратном пути прошлась пешком по опустевшей и разрушающейся Старой Гаване. Я поплакала возле своего дома, потом поехала туда, где мы гуляли с друзьями. Попросила таксиста притормозить возле тюрьмы «Ла-Кабанья», где досиживал свой срок Монги.

Я вернулась и не вернулась, так как не смогла бы толком ничего рассказать, потому что не увидела ничего, кроме нищеты, лишений и душевной боли. Несмотря на то что кое-где в старинных патио народ танцевал под барабан бата и девушки, промышлявшие на Малеконе, выглядели здоровыми и жизнерадостными, вялость сквозила повсюду. Но где-то рядом текла настоящая жизнь, и этому городу нужно было стараться жить без уныния, хотя бы внешнего. На следующее утро я улетала.

На таможне у меня изъяли пачку отпечатанных фотографий под тем предлогом, что на них зафиксированы стратегически важные объекты. Французский коммерсант брызгал слюной, он был на грани нервного припадка, ведь ему не удалось добиться своей цели – купить жене пляж, чтобы понастроить на нем разных отелей. Он прошел через таможню, изрытая налево и направо проклятия – как нас только не арестовали?! В принципе, я была довольна: черт тебя дери, жополиз проклятый, ты и теперь будешь говорить во Франции, что Этот Остров – просто чудо! Я поднялась на борт самолета с ощущением, что меня здесь и не было, с угрызениями совести от того, что приехала сюда почти как сообщник, с тоской, разъедающей душу. Больше ни ногой. Никому не скажу, что возвращалась, подумала я. Никогда себе этого не прощу. Вот таким вот штришком, прямо скажем дерьмовеньким, я завершила свою эпопею с фоторепортерством и ура-патриотическим затмением.

Спустя несколько месяцев мне предложили должность визажиста на телевидении, я без колебания согласилась, закончив перед этим наискучнейшие курсы, в результате которых в совершенстве овладела данным ремеслом; у меня теперь днем полно свободного времени, потому что основная часть передач записывается и транслируется по вечерам. Таким образом, я могу поздно ложиться и спать по утрам, а мой квартал так и живет, бодрствуя по ночам, и мне это нравится. Чем дальше, тем спокойнее я отношусь к удовольствиям; я тщательно отбираю их, предпочитая те, которые не доставят мне никаких душевных мук. Хотя, как бы я ни старалась избежать соблазнов, все равно мне перепадают разные сомнительные наслаждения; в конце концов, страданий в жизни мне хватало, и чего там отрицать, я уже говорила прежде: когда мне плохо, тогда как раз и укрепляется мой дух, увеличивается во мне созидательная энергия. Недавно я гримировала одного политика. После того как я облагообразила его лысину, то есть промокнула жир, которым сочились приклеенные к черепу четыре волосинки, и припудрила голову бежевой пудрой, я нанесла на кожу лица слой крема-основы «Ланком»; а дальше мне нужно было подвести брови коричневой тенью, подчеркнуть благородство взгляда, сгладить невероятно большой лоб и безразмерную лысину, а еще выделить глаза, ведь они такие у него маленькие, совсем как у крысы, пройтись по ресницам тушью «Мэйбеллин»; я истратила целый флакон крема-основы, только чтобы замазать неровности лица, рукой художника обвела кистью «Шанель» его тощие сморщенные губы, чтобы потом розовым тоном «Ив Сен-Лоран» создать впечатление, что рот у него, как у юноши, красивый и здоровый. Наложив последние штрихи, я подумала, что передо мной сидит марионетка, достойная кукольного театра. Невероятно, как он беспокоился о малейших нюансах, зависящих от чудес светотехники: а будет ли свет сочетаться с таким колором губной помады, а не будут ли зубы слишком пятнистыми или желтоватыми от того, что его щеки и подбородок такого розового оттенка – и он настойчиво просил, чтобы я подкрасила ему зубы жемчужно-белым и чтобы ни на шаг не отходила, пока он будет перед камерой, чтобы вовремя промокнуть ему жир на носу, ведь от этих прожекторов из кожи сразу же выделяется холестерин. Я пришла к выводу, что если бы этот политик разбирался в политике так же, как в косметике, то, возможно, жизнь стала бы лучше. Ни один политик, который беспокоится о том, чтобы выглядеть как Кен (жених Барби), больше чем о связности своей речи, не избавит планету от охватывающей ее ненависти.

Я размышляю, направляя свои шаги на улицу Сент-Антуан, эта улица – моя лестница на небо; можно сказать, что, начиная с нее, для меня все дороги ведут в вечность. От Сент-Антуан прямиком в облака. Когда я иду по ней, меня окружают ароматы самых изысканных приправ и захватывают самые чудные мелодии. Вот потому-то я и могу бродить туда-сюда по ее тротуарам, и не перестаю воображать, что схожу на берег в бухте Гаваны или Матансаса. [127] Стоит только мне вспомнить соленый вкус моих волос, как язык сам собой высовывается изо рта, а в ушах пищат автомобильные клаксоны и гудят сирены торговых кораблей.

На углу улиц Ботрельи и Сент-Антуан банкомат банка «Креди-дю-Нор» выдает мне триста франков, в киоске напротив я покупаю газету. На первой полосе – статья о Том Острове, я сразу же переворачиваю страницу, чтобы чего доброго не испортить себе день очередным дурацким рассказом. Ведь такое ощущение, что каждый раз ты читаешь одну и ту же статью: красота природы, тропический климат, музыкальность, девушки на выбор, здравоохранение и образование гарантируются, низкий процент бедных, эмбарго, никаких диссидентов, а если и есть, то они сами виноваты, слишком привередливы. Короче, наш каждодневный идиотизм. Сдается, что эти журналисты ездят на деньги газеты туда, чтобы только оторваться в полный рост, а потом старательно переписывают чужие статьи, в свою очередь тоже содранные, и вся эта стряпня ничем не отличается от того, чем кормят в школе детей, и не имеет ничего общего с действительностью.