Чтение онлайн

Когда слушатели разошлись, к Броду размашистым шагом подошел высокий, даже долговязый второкурсник в безупречном костюме и идеально завязанном галстуке. Брод его раньше никогда не видел. Незнакомец представился – Франц Кафка – и предложил проводить Брода до дома. «Даже его изящные, обыкновенно тёмно-синие костюмы были такими же неприметными и сдержанными, как и он сам, – вспоминал Брод. – В то время будто что-то влекло его ко мне; он был более открытым, чем обычно, и наполнил бесконечно долгую прогулку до дома резкими возражениями на мои слишком жёсткие формулировки». Когда они добрались до дома № 1 по Шаленгассе, где Брод жил со своими родителями, разговор ещё шёл полным ходом. После, изо всех сил стараясь идти в ногу с Кафкой, Брод дошёл с ним до Цельтнергассе, где Франц Кафка жил со своими родителями и сестрами, а затем эти двое развернулись и пошли обратно. Всю дорогу студенты говорили о нападках Ницше на Шопенгауэра, об идеале Шопенгауэра – отказе от себя – и его определении гениальности. «Гениальность, – писал философ, – это способность пребывать в чистом созерцании, теряться в нём и освобождать познание, существующее первоначально только для служения воле, избавлять его от этого служения, т. е. совершенно упускать из вида свои интересы, свои желания и цели, полностью отрешаться на время от своей личности, оставаясь только чистым познающим субъектом, ясным оком мира»2. Брод обратил внимание на цвет глаз Кафки: глубокий, и, как он выразился, сверкающе-серый. Поскольку Кафка больше не проявлял ни склонности, ни интереса к абстрактному философствованию, разговор вскоре перешёл на литературу. С обезоруживающей простотой Кафка заговорил об австрийском писателе Гуго фон Гофманстале, который был на десять лет их старше. (Одним из первых подарков, которые Кафка вручил Броду, было специальное издание с тиснёным переплетом – произведение Гофмансталя Das Kleine Welttheater (1897), «Малый театр жизни»).

Двое студентов начали встречаться ежедневно, иногда два раза в день. Брода влекло к мягкой безмятежности Кафки, к «сладкой ауре уверенности», как он выражался, и к «необычной ауре власти», излучаемой Кафкой. Он казался Броду и мудрецом, и ребёнком. В своих мемуарах Брод писал о «столкновении душ», которое происходило всякий раз, когда они вместе читали платоновского «Протагора» по-гречески, флоберовские «Воспитание чувств» (1869) и «Искушение святого Антония» (1874) по-французски. (Позднее, среди многих других подарков, Кафка вручит Броду книгу о Флобере Рене Дюмениля.) «Мы дополняли друг друга, – пишет Брод, – ив нас было много того, что мы могли друг другу дать». В более приземлённом смысле Кафка зависел от Брода, который помогал ему готовиться к устному экзамену на получение диплома юриста. «Только твои записи меня и спасли», – говорил он позднее Броду.

Время от времени двое молодых людей проводили время в кинотеатре или в кабаре Chat Noir («Чёрный кот»). Хотя разговаривали они исключительно на немецком языке, они понимали некоторые чешские слова, как, например, clobrdo («пацан»), и посмеивались над ними. Друзья наслаждались разговорами о новых показах стереоскопических изображений в устройствах, которые назывались Kaiserpanorama. По воскресеньям они часто встречались и вместе совершали однодневные поездки в Карлштейн, готический замок к юго-западу от Праги, где хранились чешские королевские регалии, священные реликвии и самые ценные документы государственного архива. Прогуливаясь среди парочек, совершавших променад по тенистым тропинкам Баумгартена, который называли пражским парком Пратер, Брод и Кафка обсуждали различия между романами и театральными постановками. При этом Кафка развлекал Брода, передразнивая походку других людей, гулявших по парку с тросточками. Молодые люди плавали в реке Молдау (Влтава) и валялись под каштанами после купаний в открытых пражских ваннах. «Мы с Кафкой придерживались странной веры в то, что человек не может покорить ландшафт до тех пор, пока не установит с ним физическую связь, поплавав в его текучих водах», – говорил Брод.

Когда Кафка и Брод приехали на озеро Маджоре, сообщает биограф Кафки Райнер Штах, то начали с плавания и, «стоя в воде, обнялись, что, наверное, выглядело довольно странно, особенно из-за разницы в росте». Два друга также вместе отдыхали в городке Рива на озере Гарда, что на границе Австрии и Италии; посетили дом Гёте в Веймаре; вместе останавливались в отеле Belvedere аи Lac в Лугано, Швейцария3. В 1909 году они посетили воздушное шоу, проходившее на лётном поле Монтикьяри в Брешии, на севере Италии. Они даже обменялись дневниками, которые вели во время поездок. Дважды они вместе приезжали в Париж: в октябре 1910 года и ещё раз в конце продолжительной летней поездки в 1911 году. Именно во время этого путешествия Кафка и Брод придумали новый вид путеводителя, который Брод предложил назвать Billig («По дешёвке»). «Франц был неутомим и получал ребяческое удовольствие от разработки всех принципов этого нового типа путеводителя – вплоть до мельчайших подробностей. Мы считали, что этот путеводитель сделает нас миллионерами». Девизом для этой серии книг были выбраны слова: «Ты просто попробуй».

Каким бы внимательным и заботливым ни был Брод, но и он иногда уставал от того, что называл «безысходностью Кафки». «Мне совершенно ясно, – пишет Брод в своем дневнике в 1911 году, – что… Кафка страдает от невроза навязчивых состояний». Но такие опасения не слишком мешали его растущему восхищению Кафкой. «Никогда в жизни, – писал Брод, – не был я настолько безмятежным, как во время недельного отпуска, проведённого с Кафкой. Все мои заботы, всё моё раздражение осталось в Праге. Мы превратились в весёлых ребятишек, мы придумывали самые диковинные, самые милые шутки. Мне очень повезло: я жил рядом с Кафкой и с наслаждением первым выслушивал его свежие идеи (и даже его ипохондрия казалась мне забавной и затейливой)».

Даже когда они расставались, Брод говорил, что «точно знал, что сказал бы Кафка в той или иной ситуации». Когда Брод отдыхал без Кафки, он часто отправлял тому открытки. Так, однажды он послал Кафке открытку из Венеции с изображением Венеры, богини любви, работы Беллини. «Некоторое время, – пишет Райнер Штах, – Кафка даже подумывал начать новый личный дневник, посвящённый исключительно его взаимоотношениям с Бродом».

И всё же для всех были очевидны контрасты, существовавшие между двумя молодыми людьми: один из них был буйным экстравертом, другой оставался погруженным в себя. Брод, с его joie de vivre – жизнерадостностью – и избыточной энергией, всегда излучал энтузиазм и жизненную силу, наслаждаясь радостями человеческой жизни. Кафка был этого лишен. Брод, человек более светлого начала, не так сильно поглощённый своей персоной, казался свободным от неуверенности в себе, сопровождавшей безжалостный самоанализ Кафки. Если Кафка не мог себя заставить позаботиться о своих «мирских» успехах, то Брод, по словам Артура Шницлера, был «поглощён собственными амбициями и потому увлечённо нырял с головой в любые предоставляющиеся возможности».

Кафка, как правило, направлял свою энергию внутрь. Одержимость письмом придавала ему склонность к аскетизму, которой так не хватало Броду. «Когда по моему организму стало ясно, что писание – это самое продуктивное направление моего существа, – писал Кафка в 1912 году, – всё устремилось на него, а все способности, направленные на радости пола, еды, питья, философских размышлений и, в первую очередь, музыки, оказались не у дел»4. В дневниковой записи от августа 1914 года он выразился иначе: «Желание изобразить мою исполненную фантазий внутреннюю жизнь сделало несущественным всё другое, которое потому и хирело и продолжает хиреть самым плачевным образом»5. «Я весь – литература, – писал Кафка в 1913 году, – и ничем иным не могу и не хочу быть… Все, что не относится к литературе, наводит на меня скуку6». «Я ненавижу всё, что не имеет отношения к литературе», – признавался он пять лет спустя7.

Были между этими людьми и другие показательные контрасты. Опытный композитор и пианист Брод имел изысканный вкус, тонко разбирался в музыке, делал музыкальные переложения произведений Гейне, Шиллера, Флобера и Гёте. (Он изучал музыкальную композицию у Адольфа Шрайбера, ученика Антонина Дворжака, и гордился дальним родством с известным французским гобоистом Анри Бродом.) Стефан Цвейг вспоминал, как «его маленькие, девичьи руки плавно блуждали по клавишам рояля». В один из вечеров 1912 года, когда в Праге читал лекции Альберт Эйнштейн, Брод и знаменитый физик вместе исполнили скрипичную сонату. Леон Ботстайн, американский дирижер и президент Бард-колледжа, полагает, что в случае Брода «музыка способствовала тому, что казалось невозможным в политике: налаживанию общения между чехами и немцами».

Кафка, напротив, признавал свою «неспособность всерьез наслаждаться музыкой». Он никогда не рвался в оперу или на концерты классической музыки. Он повинился перед Бродом в том, что не может отличить произведения Франца Легара, писавшего легкие оперетты, от творений Рихарда Вагнера, который в своей музыке дал голос дионисийским страстям германских мифов. (Брод очень восхищался музыкой Вагнера и утверждал, что никогда не читал многословные антисемитские статьи композитора.)

Конечно, в прозе Кафки присутствует музыка. Так, в повести Кафки «Превращение» (нем. Die Verwandlung) Грегор Замза, обратившийся в отвратительное насекомое, выбегает из своей комнаты в сторону вибрирующего звука скрипки своей сестры Греты. «Был ли он животным, если музыка так волновала его? – спрашивает он себя. – Ему казалось, что перед ним открывается путь к желанной, неведомой пище… Никто не оценит её игры так, как оценит эту игру он»8. В первом романе Кафки «Америка» Карл выражает тоску иммигрантов дилетантским исполнением старой солдатской песни своей родины. В повести «Исследования одной собаки» рассказчик посвящает свою жизнь научному изучению загадки семи «музыкальных собак» (Musikerhunde), танцующих под музыку, которая сначала подавляет, но в конце концов примиряет его с собачьим племенем.

И все же создатель Замзы считал себя «полностью оторванным от музыки», и это переполняло его «тихим сладким горем». «Музыка для меня – как океан, – говорил Кафка. – Она захватывает меня и переносит в состояние изумления. Я радуюсь, но я также беспокоен, потому что сталкиваюсь с бесконечностью. Очевидно, я бедный несчастный моряк. А Макс Брод – полная противоположность. Он торопливо ныряет в волны звука. Сегодня он чемпион по плаванию»9.

Кафка не гнался и за эротическими удовольствиями, которые Брод превозносил как в жизни, так и в литературе. Они вместе посещали публичные дома в Праге, Милане, Лейпциге и Париже. Но если Брод, завсегдатай престижных пражских борделей вроде Salon Goldschmied, «с восторгом описывает в своём дневнике торчащие груди молодой проститутки», как пишет Райнер Штах, то Кафка после посещения одного из тридцати пяти борделей Праги признавался Броду, что он «отчаянно нуждается в простой ласке». Брод, который называл себя дамским угодником и поклонником женщин, говорил с Кафкой о «естественном расположении к женщинам и желании полностью от них отказаться». Брод отправлялся в кафе Cafe Агсо, чтобы порыться в эротические рисунках Обри Бёрдслея или «с воспалённым воображением» почитать воспоминания Казановы о его приключениях. (Кафка «счёл их унылыми», – пишет Брод.) «Для меня, – говорил Брод Кафке, – мир приобретает смысл только через женщину». Кафка, возможно, имел в виду именно Брода, когда писал, что «мужчины, ищущие спасения, всегда бросаются на женщин»10.