Чтение онлайн

Костыль (с детства хромал) однажды наклюкался в Крещенские морозы зеленого змия и замерз, не дойдя до избы, в сугробе. Девки, чтобы не помереть с голоду, стали марухами гопников и так привыкли к вину, что пили наравне с ворами.

В последний год, как рассказывал Дормидонтыч, Тимошка Козырь стал главарем одной из многочисленных шаек и хозяином притона.

На крыльце сидели двое парней с подгулявшими лицами. В пестрядинных косоворотках, краснорожие, в руке одного — скляница с сивухой [187] .

Метнули глаза на подошедшего Каина (чужой!), грубо спросили:

— Чо тебе?

— К Тимохе иду. На месте?

— Не знаем такого. Проваливай!

«Обычный ответ шестерок, оберегающих своего главаря».

— Буде бодягу разводить. Я от Митьки Лебедя. Разговор есть.

— Что за Митька?

— Где живет?

— Хаза на Ордынке. Важное дело к Митьке. А вы бы на шухере сивуху не жрали. Варежку закройте!

Парни переглянулись. Кажись, свой: по фене ботает [188] .

— Проходи.

Тимоха Козырь резался с братвой в карты на семишники и алтыны. На столе, покрытой грязной столешницей, два штофа водки, оловянные кружки и закуска с солеными огурцами, ломтями хлеба и квашеной капустой. Марух почему-то не было.

Игра шла на деньги. Когда Иван вошел в комнату, изрядно выпивший Тимоха шумно орал на долговязого вора, уличив того в нечестной игре. Никто даже не заметила прихода незнакомого человека.

— А ну ша, братва! — гаркнул Иван.

Братва от неожиданного резкого возгласа притихла и нацелилась на неведомого человека.

Первым издал возглас Козырь, приземистый, широкоплечий человек лет тридцати в ситцевой рубахе. Лицо обрамлено густой каштановой бородой, рот крупный, с щербиной под верхней губой, глаза оловянно-мутные, злобно-наглые, на правой щеке узкий зарубцевавшийся шрам, то ли от ножа, то ли от полицейской нагайки.

— Чего орешь, бритая харя?

— Пришлось к немцам на Кокуй сходить. Вот и обрился, чтоб за своего приняли.

— Был ли барыш?

— За десять тысяч рублей можно и без бороды походить.

— Не бухтишь?

— Не привык лажу гнать [189] . Иван Каин — не сявка [190] , держать масть [191] умеет. Не пора ли и вам соболями [192] становиться, а не поднимать хай за семишник.

Каин сразу брал быка за рога, слова в вперемешку с воровским произнес твердо и непрекословно, как подобает властному атаману.

— Каин?! — разинул губастый рот Тимоха, да и остальная братва ошалела. Хмель будто черт вышиб. Наверное, целая минута держалась мертвая, давящая тишина, пока вновь не раздался голос Козыря:

— Откуда свалился, Каин? Слух прошел, что ты на Волге с Мишкой Зарей купчишек дрючишь, а затем-де аж под Каспий ушел.

— А еще был шелест, что Каин завязал и в монахи слинял [193] , - проговорил долговязый.

— О том, где я был, не вам мне докладывать, господа мелкие воришки. Во что вы Москву превратили? В гульбу, драки да поножовщину. Улица на улицу, переулок на переулок. Срамота! Назовите хоть одно имя, кто былую воровскую масть держит, и у кого весь город в кулаке? Не назовете. Разлетелись как стаи воробьев, но и по зернышку не клюете.

— Ты это к чему, Каин? — нахохлился Тимоха.

— А к тому, Козырь, что решил я собрать воровскую сходку из более-менее крупных шаек для солидного разговора. Зову и тебя, Тимоха.

Козырь приосанился: быть у самого Каина в числе избранных воров — честь немалая.

— Когда сходка?

— Сегодня. Идем, Тимоха. Время не ждет.

— А мы? — спросил долговязый.

— Еще не доросли. Видел кот молоко, да рыло коротко. Тимоха о сходке расскажет.

… Едва вошли в комнату целовальника, как тотчас оказались под ружьями солдат. Тимоха оцепенел, а Каин зло сказал:

— Кабатчик выдал, собака!

Обоих вывели из питейного дома в обручах [194] . В Сыскном приказе Каина посадили в отдельную камеру и вскоре выпустили, освободив руки от оков.

— Пойду, Петр Зосимыч, в Зарядье домишко для себя снять. А завтра возьму без караула Савелия Вьюшкина, кой на Сретенке коноводит.

— Опять через кабак?

— В последний раз. Дальше по ночам с караулом одевать чалку [195] будем.

В Сыскном приказе хорошо были знакомы с воровским жаргоном.

— Опасаешься, Иван?

— За себя не опасаюсь, но когда двое воров окажутся в камере, мой прием будет разгадан, и тогда все шайки будут предупреждены.

— Да каким же образом? В Сыскном сидят.

— Велика невидаль. Стены не помогут. Не думаю, что каждый надзиратель бессребреник. Все Зосимыч. Теперь надейся только на ночку темную.

… Шли дни, недели. Реестр Ивана Каина выполнялся неукоснительно. Москва постепенно освобождалась от воровских шаек, которые были ненавистны даже простолюдинам.

В Земляном, Белом и Китай-городе только и разговоров:

— Каин-то молодцом. Житья нет от всякого жулья. На торги выйти опасно. Средь бела дня товаришко отнимут и разбегутся как муравьи. А то и ножом полоснут. По огородам лазят, девок в притоны силком затаскивают. Раньше-то хоть у купцов да у бар-господ тырили, а ноне за бедный люд принялись. Ай да Каин! Дай Бог ему здоровья.

Слух о добрых делах Каина прокатился по многим города Руси.

Но у шоблы [196] , шушеры и мазуриков [197] был иной разговор:

— Падла! На своих катит телегу. Изловим и задуем лампаду [198] .

Иван, конечно же, заранее предугадывал об отрицательной оценке его деятельности в среде воровского мира, но это не страшило Каина, ибо он убирал тех людей, кои нежелательны были всей Москве.

Князь Кропоткин был чрезвычайно доволен, особенно с того дня, когда из Москвы ушло письмо императрице Елизавете Петровне за подписью градоначальника Василия Левашова, в котором он сообщал о крупный работе Сыскного приказа и полиции по «сыску и поимке неблагонадежных людей из преступного воровского мира».