Чтение онлайн

— Люди очень разные, — сказал я. — Одним нравится то, другим это… Кое-кого такая жизнь может и не устроить.

— Я понимаю, что ты хочешь сказать. Муж был сыном подземника. Душа его еще не успела очиститься. Чтобы стать человеком, нужно прожить под деревом два-три поколения. Он не был тверд в мыслях и поступках. Потому и погиб. А сын… сын сейчас в таком возрасте, когда трудно отличить добро от зла. Тем более если это зло умеет ловко притворяться. Ты одурманил его лукавыми словами, и за это тебе никогда не будет прощения…

Сквозь мрак полыхнула длинная и прямая, словно по отвесу проведенная молния.

— Иди! — сказала Ева и слегка подтолкнула меня к краю желтого круга.

Тело мое на этот раз не встретило никакой преграды, и я, чтобы не упасть, был вынужден сделать несколько шагов назад.

Первое, что я ощутил, оказавшись в центре круга, — были запахи. Полузабытые запахи канифоли, горелой изоляции и почему-то, свежего кофе. Ярко-желтая пленка стала понемногу расползаться в моих глазах.

— Ева! — закричал я. — Ева! Подожди! Я с тобой!

Стены моей прозрачной клетки были прочны и упруги. В отчаянии я снова и снова бросался на их штурм, а Ева, не спуская с меня взгляда, медленно-медленно отступала назад — во мглу, в холод, в бесконечность…

— Ваша история не лишена интереса, — сказал профессор. — Жаль только, что эмоций в ней больше, чем фактов.

— Какие еще факты вам нужны? — спросил я устало.

Уже шесть часов я находился в своем родном мире, но никакой радости от этого почему-то не испытывал. Мне было очень неуютно в тесной комнате, залитой резким неживым светом и заполненной громоздкой, совершенно бесполезной мебелью. Рядом со мной находилась батарея центрального отопления. Поднимающийся от нее горячий, пахнущий пылью воздух, иссушал мои легкие. Ноги затекли — я никак не мог найти в кресле удобную позу.

— Какие факты? — переспросил профессор. — Гравитационная постоянная, скорость распространения электромагнитных волн, постоянная Планка. Остальные мировые константы смежного пространства. И еще многое-многое другое.

— Как-нибудь в следующий раз, — буркнул я, прекрасно понимая, что никакого следующего раза не будет.

— Вам по-прежнему не хочется одеться?

— Нет.

— И тем не менее — придется. Скоро сюда может зайти уборщица. Возьмите хотя бы это, — он бросил мне через стол белый халат. — Ничего другого, к сожалению, нет. Я не предполагал, что вы явитесь оттуда налегке.

Халат был примерно пятьдесят шестого размера, женский, с выточками на груди и пуговицами на левой стороне. Одев его, я ощутил огромное неудобство, словно халат был сшит не из сатина, а, по крайней мере, из кровельного железа. Ткань мешала свободно дышать, стесняла движения, от нее приторно пахло духами и чужим потом. Почти с ужасом я подумал, что мне придется еще и обуться.

Профессор стряхнул пепел с лацканов своего пиджака и склонился над аппаратом, в недрах которого уже добрые десять минут булькало примерно четверть стакана моей собственной крови.

— Чужеродных микроорганизмов у вас, кажется, не обнаружено, — сказал он как-будто с сожалением.

— Ничего удивительного. В каких только ядах вы не полоскали меня. До сих пор вся шкура зудит.

— Это как раз тот случай, когда излишняя предосторожность не помешает. Для полной гарантии вас не помешало бы обработать перегретым паром, а потом сутки-другие подержать в растворе сулемы.

— Может лучше сначала сулемой, а паром уже напоследок?

Профессор покосился на меня, но ничего не сказал. На его лысине, почти как в зеркале, отражались зеленые и красные блики индикаторных ламп. Внешность у профессора, надо сказать, была самая заурядная. Сотни таких кряжистых, багроволицых, закаленных в жизненных передрягах пенсионеров я ежедневно встречал на улице, в пивной, в приемной нашей редакции. Неопределенного цвета костюм за сто двадцать рублей, блекло-голубая рубашка, из тех, что обычно носят отставники, и войлочные ботинки «прощай молодость» неплохо дополняли общую картину. Так мог одеваться только человек совершенно равнодушный к жизненным благам. Не обремененное условностями аскетичное житье в смежном пространстве, наверное, вполне устроило бы его. Мудрому дубу нашелся бы, наконец, достойный собеседник.

За окнами кабинета была черная ночь. В открытую форточку залетали снежинки. Значит — еще зима. А может — уже зима. Новая.

— Скажите, сколько времени я провел там?

— Чуть больше суток. В десять вечера гардеробщик сообщил вахтеру, что кто-то из посетителей не забрал свою шапку и пальто. В двенадцать об этом уже знал я. В половине первого на моем столе был обнаружен ваш блокнот. Примерно в час вся картина стала мне ясна. Сразу включили установку. Вы лежали на контактной площадке голый и бездыханный, как только что родившийся ребенок.

— Сутки… А я думал пол-года, не меньше. У меня вон какая борода выросла.

— Время в разных пространствах течет по-разному. Их миг может быть для нас целым веком и наоборот… А бороду придется убрать. В туалетной комнате найдется все, что для этого нужно.

— Бороду убрать нетрудно… А как же все остальное?

— Все остальное — забыть! — твердо сказал профессор.

— Забыть… — машинально повторил я. — Забыть…

— Да, забыть. А вы как думали? Оркестров не будет. Откуда я знаю, может вы залезли на контактную площадку голым и там уснули. А рассказ ваш — сон, или еще хуже того — вымысел. Я знал людей, которые с пеной у рта доказывали, что на летающих тарелочках посещали далекие планеты. Послушали б вы, как красочно и убедительно они говорили. Однако никто не поставил их в один ряд с Гагариным и Армстронгом. Для науки фактом является лишь то, что можно повторить в строгом эксперименте. А это — совершенно нереально. Человек, без скафандра покинувший космический корабль где-нибудь за орбитой Плутона, имел бы больше шансов благополучно вернуться на Землю, чем вы. Вероятность того, что ваш подвиг повторит еще кто-то, невероятно мала. Если говорить честно, я включил установку совсем не для того, чтобы спасти вас. Я просто хотел убедиться в ее исправности.

И на том спасибо.

— Нет никакого смысла поднимать ненужный шум. Нездоровая сенсация может только повредить делу. За одежду и обувь вам заплатят.

— Разумно, — сказал я. — Не было ничего и все тут. Соврем еще раз, не впервой.

— Умалчивание не есть ложь. Кроме того, я и молчать вас не заставляю. Можете рассказать обо всем друзьям, знакомым. В конце концов напишите фантастический рассказ. Я даже помогу его опубликовать. Хотя бы в вашем журнале… Запамятовал его название…

— «Эврика».

— Вот-вот!

— Сколько еще времени я пробуду здесь?

— Около часа. Я вызвал своего шофера. Он отвезет вас домой. Заодно и штаны одолжит.

— Можно пару вопросов напоследок?

— Это нужно журналу или лично вам?

— Лично мне.

— Хорошо. Но учтите, я не энциклопедия, а тем более не оракул.

Я взял со стола свой блокнот и, немного полистав страницы, отыскал нужный вопрос.

— «Что вы могли бы сказать о взаимоотношениях человека и природы?»

— Природа существовала задолго до нашего появления и будет существовать еще много-много времени после того, как воспоминания о землях сотрутся из памяти Вселенной. Она обойдется без нас, а мы — нет. Сохранение природы не самоцель. Это способ, и кстати, единственный — выжить нам всем.

— Мы же договорились, ответы нужны лично мне… А я не совсем понял вас. Это все общие рассуждения.

— Считается, что человек выделил себя из мира природы после того, как обрел сознание. Но еще очень долгое время он почти целиком зависел от нее. И поэтому любое ее проявление считал полным смысла и целесообразности. Мир раскололся после того, как наука оформилась в ее современном виде. То есть около двухсот лет назад.

— Значит, во всем виновата наука?

— Нет. Люди, которые используют ее в корыстных целях.