Каирская трилогия
Шрифт:
— Какая же ты свинья! Почему ты не вспомнил обо всех этих соображениях в тот день, когда стоял передо мной и пускал слюни, словно собака? Ох уж этот мужской пол! Раскалённый докрасна ад — ничтожное наказание для вас!
Он слегка улыбнулся, даже был готов засмеяться, если бы его не сдерживало малодушие. Любезным деликатным тоном он произнёс:
— Мы хорошо провели время, и я всегда буду тепло вспоминать об этом. Достаточно гнева и недовольства. Мариам — всего лишь твоя дочь, и ты первая, кто хочет ей счастья…
Она насмешливо покачала головой:
— Ты ли сделаешь её счастливой?! Слушайте, о стены, будьте же свидетелями! Бедняжка даже не знает, за какого дьявола выходит замуж. Ты развратник и сын развратника. Да не допустит Господь наш ещё большего зла, чем выпало ей…
С тем же спокойствием, которого придерживался с самого начала, он промолвил:
— Господь наш всё делает на благо. Я искренне желаю иметь семью, дом и благочестивую жену!!
Она издевательским тоном сказала:
— Я отрублю себе руки, если ты сказал правду. Посмотрим. Не сомневайся в моих материнских чувствах. Счастье моей дочери на первом месте, оно важнее всех прочих соображений. И если бы ты не обвёл меня вокруг пальца и не предал, я бы с радостью вручила тебя ей как изношенный башмак!
Ясин спрашивал себя: «Интересно, кризис уже миновал и всё успокоилось или ещё нет?» Он ждал, пока она наденет снова свою вуаль и попрощается с ним, однако женщина не шевелилась и молчала. Время шло, а она так и лежала на постели в своей одежде, а он сидел перед ней на стуле, и не знал, как и когда прекратится это странное напряжённое состояние. Он украдкой посмотрел на неё, и обнаружил, что она задумчиво уставилась в пол с выражением обречённости на лице, от чего его чувства к ней вновь ожили. Будет ли она снова препираться с ним? Не очень-то далеко от правды!! Но судя по всему, она думала о том деликатном положении между ним и дочерью, в котором находилась, и о том, что ей придётся склонить голову перед требованиями обстоятельств.
Не успел он опомниться, как она скинула свою накидку с плеч и груди и пробормотала: «Жарко», затем отодвинулась на самый конец кровати, прислонилась к спинке и вытянула ноги, не обращая внимания на туфли, каблуки которых воткнулись в складки одеяла. Она по-прежнему была рассеянна. Неужели ей нечего больше сказать? Преувеличенно нежным тоном он спросил её:
— Позволишь ли ты мне нанести вам визит завтра?…
Она минуту или около того молчала, игнорируя его вопрос, затем бросила на него взгляд, больше смахивающий на проклятие, и ответила:
— С превеликим удовольствием примем тебя, сукин ты сын!
Он уверенно улыбнулся, хотя и ощущал на своём лице её испепеляющий взгляд. Через какое-то время она продолжила:
— Не считай меня дурой. Я и так решила смириться с таким концом рано или поздно, если бы только ты не ускорил всё таким образом…, - одновременно презрительно-смиренным тоном произнесла… — Что же теперь мы должны делать?…
Он не поверил ей, хотя и притворился, что верит, и сказал:
— Я был в этом уверен и надеюсь, что ты простишь меня и не будешь испытывать недовольства…
Она же не стала слушать его и снова отодвинулась на край кровати, затем сбросила ноги на пол и поднялась, принявшись натягивать на себя накидку со словами: «Поручаю тебя Господу»…
Он тоже молча поднялся, подвёл её к двери и открыл её, затем проводил до выхода, и не успел опомниться, как получил затрещину, что попала ему по затылку, пока женщина шла мимо него в сторону лестницы, оставив его в замешательстве. Он положил ладонь на больное место, а она, схватившись за перила, обернулась к нему и сказала:
— Чтоб ты жил и получил сполна. Ты причинил мне боль намного большую, чем я тебе. Разве нет у меня права удовлетворить жажду мести, пусть даже с помощью затрещины, сукин ты сын…?!
13
— Господин Ахмад, извините меня, если скажу вам откровенно, что вы тратите деньги в последние дни без всякого счёта…
Джамиль Аль-Хамзави сказал это тоном, в котором сочеталась как вежливость работника, так и фамильярность друга. Он был по-прежнему сильным и крепким, несмотря на свои пятьдесят семь лет. Голова его покрылась сединой, но годы нисколько не повлияли на его энергичность. Он проводил все дни в непрестанном движении, обслуживая клиентов и заботясь о самой лавке, как и прежде, когда он поступил сюда в первые дни её существования. С течением времени он приобрёл надёжные права и уважение за должную активность и честность, заняв положение друга Ахмада Абд Аль-Джавада. Привязанность того к нему проявилась не так давно в помощи его сыну Фуаду поступить в юридический институт, отчего лишь увеличилась его лояльность и откровенность, если ради избежания ущерба или получения прибыли того требовали обстоятельства. Ахмад уверенно заявил, видимо, намекая на оживление, царящее на рынке:
— Дело процветает, хвала Всевышнему…
Джамиль Аль-Хамзави с улыбкой сказал:
— Да увеличит и благословит его Господь наш. Но я не устаю повторять: если бы вы имели ещё и характер торговцев, как освоили их ремесло, то были бы одним из самых богатых людей…
Ахмад довольно улыбнулся и пренебрежительно пожал плечами. Он получал большую прибыль и тратил тоже много, так чего же ему горевать из-за того удовольствия, что он получал от жизни?… Ощущение баланса между доходами и расходами не покидало его, к тому же у него всегда что-то было про запас. Сначала вышла замуж Аиша, потом Хадиджа, следом и Камаль перевернул последнюю страницу своей школьной жизни, так почему бы ему самому теперь не воспользоваться всеми благами жизни? Однако Аль-Хамзави всё же верно подметил его расточительство. На самом деле в последние дни он был весьма далёк от экономии и бережливости. Расходы его были самыми разнообразными: капитал в значительном количестве истощался ради подарков, аренда плавучего дома выдавливала из него все соки, а любовница требовала всё новых жертв. В целом, именно Зануба подталкивала его к тратам; он же, со своей стороны, позволял собой манипулировать. В былые дни он таким не был. И впрямь, он тратил немало!! Но ни одна женщина не могла заставить его выйти за пределы разумного или расточительствовать безрассудно. Ещё вчера он чувствовал свою власть и не особо заботился о том, чтобы удовлетворить любое требование возлюбленной. Его не заботило, будет ли она заигрывать с ним, чтобы он побаловал её, гордясь своей молодостью и мужеством. Сейчас же страсть к любовнице сбила с него спесь, и расходы стали пустяками. Ему словно больше ничего в жизни не хотелось, кроме как сохранить её любовь и покорить сердце. Но до чего же тщеславной была её любовь, и до чего же непокорным было её сердце!! От него не укрылась истина, и потому он испытывал боль и грусть, вспоминая дни своей славы с тоской и сожалением, хотя и не признавал, что они давно миновали. Тем не менее, он и пальцем не пошевелил для серьёзного сопротивления, ибо это было просто не по силам ему!.. С некоторой доли иронии он обратился к Джамилю Аль-Хамзави:
— Может быть, ты несправедливо считаешь меня торговцем!.. — затем смиренным тоном сказал… — Богат только Аллах…
Тут в лавку зашли покупатели, и Аль-Хамзави занялся ими. Ахмад не успел погрузиться в свои мысли, как увидел кого-то, кто с трудом протиснулся через забитый дверной проём и направился прямо к нему. Это было полной неожиданностью. Он сразу же вспомнил, что не видел этого посетителя уже примерно года четыре или даже больше. Затем ради чистого приличия он поднялся, приветствуя гостя со словами:
— Добро пожаловать, наша почтенная соседка…
Мать Мариам протянула ему руку, которую покрывал край её покрывала, и сказала:
— Приветствую вас, господин Ахмад…
Он пригласил её сесть, и она уселась на тот самый исторический стул, на котором однажды уже сидела, затем он сел сам, задаваясь вопросом… Он не видел её уже четыре года с тех пор, как она пришла повидаться с ним сюда, в эту лавку по прошествии года со смерти Фахми, пытаясь заманить его снова в свой дом. В тот день он удивился её смелости — он ещё не оправился от скорби — и потому принял её сухо, и так же холодно распрощался. Интересно, что её принесло теперь? Он бросил на неё взгляд и нашёл, что она не изменилась: такая же полная и элегантная, источающая приятный аромат духов. Глаза её поблёскивали из-под вуали на лице. Но её наряд не мог скрыть ход времени, и признаки подступающей старости усматривались под глазами. Она напомнила ему Джалилу и Зубайду, то, с какой беззаветной храбростью эти женщины боролись с жизнью за свою молодость. А вот Амина пала жертвой скорби и увяла!.. Бахиджа придвинула свой стул поближе к его столу и тихим голосом произнесла:
— Простите меня, господин, за мой визит. Но у необходимости есть свои законы…
Ахмад, выглядевший вполне спокойно и серьёзно, тут же ответил:
— Добро пожаловать! Ваш визит для нас большая честь…
Она улыбнулась и благодарным тоном сказала:
— Спасибо. И хвала Аллаху, что я застала вас в добром здравии!!
Он тоже поблагодарил её в свою очередь и помолился за её здоровье. Она тут же в ответ помолилась за его здоровье и ещё раз поблагодарила. Затем, на миг замолчав, озабоченно сказала: