Чтение онлайн

Обуреваемый самоубийственным желанием, он не мог больше сопротивляться, вместо того, чтобы понять его:

— Как же ты тогда согласился на то, чтобы она общалась с друзьями Хусейна?

Хасан немного помедлил, прежде чем ответить, затем сказал:

— Возможно, я не совсем доволен этим, но не нахожу причины, чтобы обижаться, ведь она на виду у брата и всех остальных, да и к тому же ещё таково её европейское воспитание. Не скрою от тебя, что иногда я думал о том, чтобы открыть ей своё раздражение, но мне неприятно будет, если она обвинит меня в ревности. А как бы ей хотелось вызвать мою ревность! Ты, конечно, знаком с этими женскими уловками, и сознаюсь тебе, что я получаю от них удовольствие…

«Ничего удивительного, что доказательство вращения Земли вокруг своей оси и вокруг Солнца уничтожило все иллюзии и вызвало головокружение».

— Она словно намеренно травит тебя!..

Тоном, говорящем о его уверенности в собственных словах, Хасан произнёс:

— Однако я всегда могу заставить её повиноваться своей воле, если только захочу!

Эта фраза и тон, с которой она была сказана, разъярили Камаля до безумия, ему захотелось найти повод, чтобы наброситься на него и вывалять в пыли — он был достаточно сильным для этого. Он бросил на Хасана взгляд свысока, и ему показалось, что их разница в возрасте была даже больше, чем на самом деле. Раз уж она любила кого-то намного ниже его, то почему бы ей не любить того, кто был ещё и моложе? Сердце его уверилось в том, что мир для него отныне потерян.

Хасан пригласил его пообедать с ним дома, но Камаль изинился с благодарностью. Затем они пожали друг другу руки и расстались.

Домой он вернулся в подавленном, унылом состоянии, с тяжестью на сердце. Ему хотелось остаться наедине с собой, чтобы ещё раз прокрутить в голове события этого дня и поразмышлять, пока их смысл не разъяснится полностью. Жизнь казалась ему одетой в траур, однако разве он не знал с самого начала, что эта любовь безнадёжна? Что нового принесли ему эти события? В любом случае, утешением ему служило то, что пока другие лишь говорили о любви, он любил всем своим сердцем. На такую же любовь, что освещала его дух, не способен больше никто из людей — в этом заключались его преимущество и превосходство. Он никогда не оставит свою старинную мечту — владеть своей возлюбленной на небесах, где не было никаких искусственных различий, как не было и слишком крупной головы, и огромного носа.

«На небесах Аида будет только моей в силу высших законов…»

Он будто больше не существовал. Она игнорировала его так, что это не могло происходить иначе, кроме как намеренно. Он понял это сразу уже утром следующей пятницы — по прошествии целой недели с того памятного разговора с Хасаном Салимом на Дворцовой улице, — когда он собрался вместе с друзьями в садовой беседке особняка семейства Шаддад. Они как раз беседовали, когда неожиданно появилась Аида, как обычно, в сопровождении Будур. Она оставалась с ними недолго, то разговаривая с одним, то шутя с другим, не обращая внимания на Камаля. Поначалу он полагал, что его очередь ещё придёт. Но когда его ожидание затянулось, он заметил, что её глаза не хотели смотреть в его глаза или, может быть, избегали их, и отказался от своей пассивной позиции и бросил какую-то мимолётную фразу, комментируя её слова, чтобы заставить её заговорить с ним, однако она продолжала говорить, игнорируя его. И хотя никто не обратил внимания на его несостоявшийся манёвр, ибо все были поглощены разговором с его любимой, это не смягчило удара, полученного им без видимой причины. И хотя он был склонен отрицать то, что случилось с ним, он замаскировал свои подозрения и принялся подождать удобного случая, чтобы попытать счастье снова. При этом он испытывал крайний страх. Будур же попыталась выскользнуть из рук Аиды, махая ему свободной ручкой. Он подошёл к ней, чтобы взять на руки, однако Аида потянула сестру к себе и сказала: «Пришло время уходить», затем попрощалась с присутствующими и пошла своей дорогой!

Да какой в том смысл?! Аида была зла на него и пришла только за тем, чтобы заявить о своём гневе. Но из-за чего?.. Какой грех он совершил?.. Какое упущение, малое или большое? Изумление иронизировало над его логикой, поколебав уверенность, однако он силой воли сумел взять себя в руки, чтобы не опозориться, показав свою грусть. Он был способен обрести хладнокровие и замечательно справиться со своей привычной ролью, скрыв от посторонних глаз след от жестокого удара. После того, как собравшиеся разошлись, он сказал себе, что ему полезнее столкнуться с горькой правдой, как бы тяжело это ни было, и примириться с тем, что Аида лишила его — по крайней мере — сегодня — удовольствия от дружбы и общения с собой… Его любящее сердце было своего рода крохотным записывающим устройством, от которого не ускользал ни шёпот любимой, ни мысль, ни мимолётный взгляд. Этот механизм замечал даже её намерения и мог предвидеть события далёкого будущего. Так пусть будет та или иная причина, или даже вовсе её не будет, словно то была болезнь, не поддающаяся медицинскому лечению, — в обоих случаях он видел себя всего лишь листком, сорванным с ветки дерева бушующим ветром и брошенным в кучу мусора.

Он обнаружил, что мысли его сейчас кружатся вокруг Хасана Салима. Разве он не закончил их разговор тогда фразой: «Однако я всегда могу заставить её повиноваться своей воле, если только захочу»?!.. Но сегодня она появилась перед ними как обычно; он же мучился от того что она игнорировала его, а не из-за её отсутствия. И потом они расстались с Хасаном спокойно, и ничто не заставляло Хасана просить её не обращать на Камаля внимания, а она не из тех, кто будет выполнять приказы кого бы то ни было. К тому же сам Камаль не провинился перед ней. О Боже, в чём же секрет, почему его так осуждают?! Та встреча в беседке наедине, несмотря на всю ранящую жестокость и насмешку над его головой, носом и достоинством была не лишена некоторой мягкости и шутливости, и окончилась она чем-то похожим на извинение. Может быть, он сам заранее обрекал свою надежду на любовь? Но ведь его любовь была безнадёжной! А сегодняшняя встреча поразила его полным невниманием, остракизмом, молчанием и смертным приговором. Уж лучше бы любимая была жестока или груба с ним, чем пройти мимо него и не заметить, как будто никогда его и не было. Какое же несчастье! В лексикон боли, носимой им в груди, добавилась ещё одна. Новая подать, налагаемая на любовь. И до чего же тяжелы были её подати! Он платил цену того света, что озарял и сжигал его.

Гнев наполнил его грудь. Ему было тяжело получить за свою великую любовь всего лишь это холодное надменное избегание его общества, и горько от того, что гнев его находил своё выражение в любви и преданности. На такой удар он мог ответить только молитвой и обращением к Богу с просьбой. Если бы в том был повинен кто-то другой, а не сама Аида, например, Хусейн Шаддад, он бы без всяких раздумий порвал с ним. Но раз это была любимая, все осколки его гнева обратились против него же. Вся его враждебность изливалась на одну единственную цель: на него самого. Его разрывало на части от желания отомстить и наложить наказание на провинившегося — приговорить его к лишению всех жизненных удовольствий. Стойкая, всепроникающая печаль наполнила его, диктуя ему отказаться от неё навсегда!.. Он был доволен дружбой с ней и даже считал, что это превосходит все его самые алчные мечты, несмотря на то, что силу его любви не выдерживали ни земля, ни небеса. Но ещё больше он наслаждался отчаянием в том, что она когда-либо полюбит его, и заставлял свои необузданные желания довольствоваться нежной улыбкой или деликатным словом, пусть даже то была прощальная улыбка или слово «до свидания». Но игнорирование ввергло его в печаль и сбило с толку, отторгнув весь мир от него. Он мог почувствовать, что умер, если бы мертвец мог испытывать какие-либо чувства. За всю неделю, проведённую им вдали от дома Шаддадов, не было ни единого часа, когда бы мысли сжалились над ним и дали покой; туда отчаянно стремились все его чувства, что он перемалывал их в себе снова и снова; они раздражали его постоянно: утром за столом, когда он завтракал с отцом, когда гулял по улице, сидел в педагогическом колледже и рассеянно слушал преподавателей, когда невнимательно читал вечерами, или умолял сон унести его в своё царство, а затем, когда открывал глаза ранним утрам. Мысли подхватывали его, словно строили западню его сознанию, пока поджидали или будили в ненасытном стремлении вторично поглотить его. До чего же ужасна душа, когда она предаёт своего хозяина!..

Наконец в пятницу он отправился в дом любви и страданий. Он прибыл туда незадолго до обычно назначаемого времени. Почему он с таким нетерпением ждал этот день? На что он надеялся сегодня?.. Желал ли он найти пусть даже совсем слабый импульс, чтобы внушить себе мысль о том, что жизнь ещё не покинула тело умирающей надежды? Мечтал ли он о чуде, что неожиданно принесёт довольство его возлюбленной без всякой причины, так же как неожиданно и без повода вызвало её гнев? Или он подольёт масло в огонь, жаждая испробовать насколько холоден пепел?! Охваченный воспоминаниями, он прошёл в сад и увидел Аиду: та сидела на стуле, а перед ней на краешке стола — Будур. Кроме них в беседке больше никого не было!.. Камаль остановился и даже подумал уйти до того, как она обернётся в его сторону, но с пренебрежением и вызовом отбросил эту мысль и подошёл к беседке, движимый непреодолимым желанием встретить лицом к лицу своё мучение и отбросить завесу тайны, губившей его спокойствие и благополучие. Знало ли это милое прекрасное существо, этот бесплотный дух, переодетый в женское платье, о том, что сделала с ним эта суровость? Неужели её совесть беспробудно спит, довольная собой, пока он жаловался на свои страдания? До чего похожа её абсолютная власть над ним с господством солнца над землёй, которой суждено вращаться вокруг него по заданной траектории — не приближаясь к нему — ведь тогда бы они слились воедино, и не отставая — тогда бы земля навсегда погибла!.. Если бы она подарила ему хотя бы одну улыбку, то излечила бы его от всех страданий! Он намеренно шумно приблизился к ней, чтобы она обратила внимание на него, и она удивлённо повернула к нему голову, но на её лице не отражалось ничего. Она встал в паре шагов от неё и, смиренно склонив голову, улыбаясь, сказал:

— Доброе утро…

Она легко кивнула в ответ, но ничего не произнесла, затем посмотрела прямо перед собой.

Не оставалось больше никаких сомнений в том, что надежда превратилась в окоченевший труп. Ему даже показалось, что она готова закричать ему: «Убирайся подальше с глаз моих с такой головой и таким носом, они заслоняют мне солнечный свет!» А вот Будур помахала ему ручкой, и его глаза устремились к её прекрасному сияющему личику. Он пошёл к ней, чтобы спрятать своё поражение в её невинных чувствах, а она повисла у него на руках. Он наклонился и поцеловал её в щёчку с нежностью и признательностью, и тут голос, открывавший ему своей мелодичностью врата рая, сухо произнёс:

— Пожалуйста, не надо её целовать. Поцелуй — это негигиеничное приветствие…!

У него вырвался смущённый смех; он и сам не знал, как и почему это произошло. Он поменялся в лице, и через минуту, ошарашенный и мрачный, сказал:

— Насколько я помню, это не первый поцелуй!

Она же лишь пожала плечами, словно говоря: «Это ничего не меняет».

Ох, неужели для него начнётся новая неделя мучений, а он так и не произнесёт ни слова в свою защиту?

— Позвольте мне спросить вас, какой секрет таится за всеми этими странными переменами? Я задавался им всю прошлую неделю, но так и не нашёл ответа!

Она, казалось, даже не слышала его, и следовательно, не потрудилась ответить. Голосом, выдававшим его изумление и боль, он продолжил:

— То, что по-настоящему огорчает меня, так это то, что я невиновен, и не совершил ничего, что бы заслуживало такого наказания!

Она же по прежнему хранила молчание, и он испугался, что прежде чем он успеет вовлечь её в разговор, появится Хусейн, и потому с жалобой и мольбой в голосе сказал:

— Разве такой старый друг, как я, не заслуживает, чтобы ему, по крайней мере, сообщили, в чём он повинен?