Чтение онлайн

История не донесла до нас точных сведений о том, как выглядел Александрийский мусейон. Предполагают, что это было грандиозное сооружение в духе классической греческой архитектуры. В организационном плане Мусейон представлял род синода, возглавляемого Верховным жрецом, которого назначал правитель Египта. Члены Мусейона утверждались царем, в их распоряжение предоставлялись жилые покои, они пользовались общей столовой (35), соединенной с экседрой (в древнегреческой архитектуре – помещение для собраний и лекций), и получали жалованье. Интеллектуальная жизнь в Мусейоне осуществлялась в форме лекций и диспутов, которые вели между собой ученые и в которых время от времени принимали участие правители Египта.

Александрия влекла к себе образованных людей, они представляли ее в образе символической «матери», но зависимость членов Мусейона от египетских царей, а впоследствии римских императоров была весьма ощутима.

Джон Уильям Уотерхаус (John William Waterhouse), 1849–1917

Клеопатра. Холст, масло. Ок. 1887

«Башня из слоновой кости» для ученых одновременно имела сходство с золотой клеткой для муз (36). Известен, например, случай, происшедший в период правления Птолемея VIII Эвергета II (правил в 145–116 до н. э.), когда из-за проявленного им деспотизма многие видные ученые вынуждены были покинуть Александрию, а главой ее бесценной библиотеки царь назначил одного из приближенных к нему офицеров.

Ранние Птолемеи считали задачу создания уникальных рукописных коллекций вопросом престижа, а потому в полной мере употребляли качества, свойственные древним правителям, действуя то хитростью, то силой. Стоит заметить, что книги древнего мира представляли собой папирусные свитки, хранившиеся в специальных футлярах, преимущественно на полках, сделанных из кедра.

Хотя первейшей заботой выходцев из Эллады было сохранение самих текстов, Птолемеи, видимо, знали о приоритете оригинала рукописи по отношению к копии. Птолемей II, приобретший, по одной из версий, за огромную цену библиотеку Аристотеля, распорядился изымать для копирования все свитки, находившиеся на борту кораблей, которые стояли в александрийской гавани. Утверждают, что затем на корабль возвращались копии, а оригиналы оставались в библиотеке Мусейона.

Особую славу Александрийскому мусейону принесла деятельность третьего представителя династии – Птолемея Эвергета (правил в 246/247 – 222/221 до н. э.), прозванного Мусикотатосом, то есть поклонником изящных искусств. Это был, что называется, страстный коллекционер, задумавший собрать в Мусейоне все самые ценные греческие тексты. Описывают эпизод, когда под большой залог он получил у афинян с целью копирования оригиналы трагедий Эсхила (525–456 до н. э.), Софокла (496/495–406 до н. э.) и Еврипида (480–406 до н. э.), которые так им и не вернул, чрезвычайно радуясь своей хитрости. Как считается, за время правления он сумел собрать для александрийской библиотеки около двухсот тысяч свитков.

Архитектурные фрагменты античных построек. Цветная фотография

Шарль-Жозеф Панкук (Charles-Joseph Panckoucke), 1736–1798

Памятники Древнего Египта. Холст, масло

Ок. 1821–1824

То культурное начинание, которое осуществлялось Птолемеями в Александрии, было знаменательно прежде всего необычным универсализмом, так как библиотека Мусейона должна была вместить все книги, какие только знал мир. С помощью списков, делавшихся с оригиналов древних текстов, здесь архивировались все греческие источники. К ним присоединялись также и письменные памятники египетского, еврейского, индийского происхождения, что превращало Мусейон в собрание всемирного масштаба.

Александр-Исидор Лерой Де Бард (Alexander-Isidore Leroy de Bard), 1777–1828

Собрание древнегреческих и этрусских ваз. Бумага, гуашь, акварель. 1803

Копии древних текстов, созданные учеными Александрии, расходились по всему античному миру, а на обучение в Мусейон съезжались способные молодые люди, среди которых был, например, будущий знаменитый физик Архимед из Сиракуз (287–212 до н. э.). Эти факты дают представление об универсальной и просветительной направленности Александрийского мусейона, указывая на его прямую связь с энциклопедическими собраниями Нового времени – Британским музеем, Лувром, Старым музеем в Берлине и др.

Для европейского культурного сознания Александрия несет в себе вечный мотив «возвращения домой из длительной Одиссеи». Поэма Гомера и в самом деле является главным литературным символом этого города. Но если говорить о существовании некоего «александрийского мифа», то, как считает Беверли Батлер, его истоки следует искать скорее в философии ХХ в., представляющей город как образ «памяти в изгнании»; отсюда и ностальгия, тоска, неприкаянность, получающие утоление с помощью архивирования или музеефикации прошлого. Такой взгляд, возможно, призван отразить изначальную утопичность (38) мечты о возможности «возвращения», положенной в основу Александрийского мусейона, а впрочем, и любого музея.

Своим создателям Александрия виделась местом встречи Востока и Запада. Исследователи обращают внимание, однако, на другой аспект возникшей в древности коллизии. Речь идет о невольном «колониальном» мотиве, который обнаруживается в идее Александрийского мусейона, устроенного в том числе и для цивилизации «варварских» народов Востока. Александрийский «перевод» египетской культуры, как считал французский писатель Андре Мальро (Andr'e Malraux, 1901–1976), исказил ее дух и недостаточно проник в ее «душу».

Символично, что, совершая поход в Египет, трофеи которого составляют ныне египетскую коллекцию Лувра, Наполеон вдохновлялся историей завоеваний Александра Великого. Находки, сделанные в наши дни подводными археологами в районе Александрии, в свою очередь свидетельствуют, что ряд ценных предметов, имеющих отношение к Мусейону, попали сюда из более древних египетских собраний (39).

То, что Батлер именует в своей книге александрийской парадигмой – накопление древних памятников, их хранение, изучение и популяризация в форме образовательной деятельности и распространения списков канонических текстов, – является, начиная с XIX в., сферой компетенции публичного музея. К нему полностью приложима и выдвинутая ученым «формула» Александрии: «медиатор, фильтр, тезаурус, источник» (40), так же как и характеристика, вытекающая из рассуждений Базена: наука, философия, этика и политика.

Эти формулировки дают понимание того, что связь музея с античным храмом муз имеет глубокую сущностную основу, которую нельзя ограничить классическим портиком и схожей внутренней атмосферой. По мнению экспертов, александрийская парадигма может послужить моделью для построения цифрового, технологического будущего и стать основой новых универсальных проектов всемирного масштаба, в которые будут активно вовлечены и музеи.

Эпоха эллинизма, с которой связана история Александрийского мусейона, охватывала почти тысячелетний период, от Александра Македонского до падения Римской империи. Она не только дала жизнь выдающемуся культурному проекту Древнего мира, но и стала свидетелем его постепенного угасания, начало которому положило Римское владычество (I в. до н. э.).

В ту пору лишь немногие образованные римляне, среди которых философ Цицерон (106–43 до н. э.) или писатель Плиний Младший (ок. 61–113), умели по-настоящему ценить греческое наследие. В Риме строили загородные виллы по древнегреческому образцу и называли их мусейонами, создавая собственные коллекции памятников искусства.

В ауре Александрийского мусейона сформировалась раннехристианская интеллектуальная традиция. Хотя в период европейского Средневековья слово «мусейон» воспринималось как языческое и практически не употреблялось, наследие античности сберегалось в монастырях и аббатствах, игравших роль важных центров раннехристианской культуры. «При обращении базилики в христианский храм, – писал Н. Ф. Федоров, – к средней абсиде пристраивались две другие абсиды, из которых в одной хранились книги, а в другой – сосуды… из первой образовалась библиотека, из второй – хранилище вещественных памятников…» (41).