Чтение онлайн

И мой инструктор безобразничал в колхозах, орал на пожилых людей не потому, что это требовало дело, не потому, что они допустили те или иные огрехи, а для того, чтобы люди каждодневно, ежечастно чувствовали, кто есть настоящий хозяин на этой земле. Если бы они потеряли, хоть одну из ниточек, которыми был связан Гуливер, то они потеряли бы все. Я думаю, что Горбачев, лучше чем кто либо понимал эти правила игры. Сейчас я уже знаю, что эти правила игры сложились постепенно, сами собой. Что они даже противоречили интересам партии и ее власти, что следование им вело саму партию к гибели. Но сделать никто ничего не мог, даже если и понимал трагизм положения. Теперь я думаю, что Горбачев это тоже понимал.

И, тем не менее мне кажется, что он все же переоценивал, сковывающий потенциал Системы. Это помешало ему, однажды, правильно поставить цели и выбрать более легкий путь вывода нашего общества на "естественный" путь развития.

ШОРЫ ГОРОДСКОГО МЫШЛЕНИЯ И ЛИБЕРАЛИЗАЦИЯ ДЕРЕВНИ

Мои поездки по Ставрополью, разговоры с людьми, занимающими самое разное общественное положение, создали определенный образ южнорусского крестьянства и дали представление о многих реалиях нашего сельского хозяйства и знания того, что невозможно прочесть ни в газетах ни в книгах. Более того, благодаря знакомству со Ставропольем у меня, уже к концу 70-х годов начала складываться система представлений о том, каким может быть рациональное устройство жизни, рациональная организация производства деревенского мира. Я понял, что дело не в сельхознауке, не в агрономии, а тем более не в информатике и компьютеризации. У нас много первоклассных агрономов, людей, профессиональный уровень которых позволяет обеспечить умелое, рациональное ведение хозяйства, потенциальные возможности которого в настоящее время используются преступно мало.

Самое главное сегодня - организация сельхозпроизводства, система собственности, правовые отношения человека и земли. Вначале это были мои, всего лишь, размышления вслух и разговоры с теми людьми, мнение которых для меня было важным. Позднее я начал об этом говорить публично и, наконец, основные мысли я изложил в моей книге "Пути созидания". Но, как я убедился, своих адресатов эта книга не нашла (впрочем, их может быть и нет!) и какого либо заметного влияния на образ мышления не оказала.

Далеко не сразу я пришел к более или менее окончательным суждениям: шоры городского мышления и некоторые принципы, которыми, оказалось, не так то легко и поступиться, мне долго мешали поверить тому, что я видел. Первое, что я понял - мертвящий, убивающий все живое диктат партийного чиновника. Дело было даже не в том, что такой чиновник в своей массе не очень грамотный, что он не очень способен и не очень хочет вникать в суть конкретных задач. Все значительно сложнее. Партийный чиновник имеет свои приоритеты, действует и приказывает, исходя из собственных корпоративных интересов, из общих правил игры. Он может быть и грамотным человеком, но его поступки регламентированы, прежде всего, этими правилами, а не интересами конкретного хозяйства, района и даже края.

Но прямой отказ от раз установившегося порядка был смертелен для десятков тысяч людей, имеющих власть и допущенных до "тела страны" - ее реальных собственников. Конкретных людей, думающих не о крае, стране или партии, а пекущихся о своих конкретных сиюминутных делах, людей, которые отлично понимали, что значит в их судьбе, установившийся в стране порядок. И сопротивление любым ограничениям единовластного руководства всем до хозяйственных мелочей, включительно, будет отчайным не на жизнь, а на смерть. Тем более, если речь всерьез пойдет об утверждении иного права собственности. Я думаю, что Горбачев это понимал куда лучше чем я.

Потом колхозы - еще одно заблуждение горожанина. Я принадлежу к тому поколению, которое не по рассказам, а своими глазами видело весь ужас коллективизации. Новое крепостное право - оно внедрялось огнем и мечем. И одновременно, вполне целенаправленно уничтожалась лучшая, наиболее работящая часть крестьянства. Под нож шли самые думающие, самые профессионально грамотные мужики! А утвердившийся колхозный строй поражал своей нелепицей, нерациональностью, глупостью и безхозяйственностью. Мне, московскому жителю казалось, что мужики должны все и поголовно его ненавидеть и мечтать о полном разрушении колхозного порядка. Но я испытал шок - оказалось, что все не так, все гораздо сложнее. Оказалось, что подобная линейная трактовка всего лишь досужие рассуждения теоретика. Да, к тому же еще и горожанина.

Среди крестьян, преимущественно из казаков, с которыми мне довелось беседовать по душам, я встретил самое разное отношение к проблеме собственности на землю и к колхозному строю. Были такие, которые рвались в бой. Их позиция была однозначна: "Эх, дали бы мне землицу и "не мешали бы мне власти, поработал бы я всласть" - их точку зрения в рифму мне высказал как-то один сорокалетний казак. Дальше он мне изложил план боевую диспозицию, как он мне сказал - что и как надо делать, что выгодно, а что не выгодно. Но таких было до удивления мало.

Для меня была совершенно неожиданной, та симпатия к колхозному образу жизни, к колхозным порядкам, которую я обнаружил. Помня сопротивление крестьян во времена коллективизации, я был уверен, что возвращение собственности будет для всех небесным даром. Но не тут-то было: все оказалось не так. Многое, очень многое в колхозном строе не нравилось станичникам - ругали они его последними словами. Ругали бригадиров, неграмотность председателя, пьянство начальства (и не только начальства), казнокрадство. Но последнее вовсе не означало необходимость распустить колхозы. Скорее, главный лейтмотив был такой - хорошо жить миром. Вот бы те из райкома да края не мешали бы нам! Своим бы умом бы пожить! И слышал я такое не сегодня, а в средине годов семидесятых. 20 лет тому назад!

Потом я пытался перепроверить подобные впечатления и в калужской области, и в Беллоруссии, и в Подмосковье. Тенденции сохранялись, хотя они и были менее яркими и отчетливыми, чем на Северном Кавказе. Там еще довольно сильны казацкие традиции - они давали дополнительный фон. Кроме того, колхозы в Ставрополье были богатые, люди жили в довольстве - стоило ли этим рисковать? Конечно, не все было ладно - невооруженным глазом были видны плоды бесхозяйственности, плохой организации. Все понимали, что и в тех благополучных краях можно было жить куда лучше. Впрчем, для того, чтобы это понять не нужно было быть специалистом - в этом мог разобраться даже математик. Вот о том и сетовали, разговаривавшие со мной мужички.

Но многое я еще тогда не понимал. Конечно, богатство края играло свою роль, играли роль и традиции казаков, привыкших жить миром и многие из которых полагали, что и в колхозах миром можно все устроить чин чином. Но не только в традициях было дело.

Однажды я разговаривал с одним очень пожилым колхозником из иногородних. Из небогатых середняков. Он еще помнил как хозяйствовал самостоятельно. Задал я ему один прямой вопрос хотел бы он иметь собственный надел, работать самостоятельно и жить независимо. Ответ был длинный и неоднозначный: "с одной стороны", "с другой стороны". Но главное было в том, что мой собеседник в любых условиях не очень бы стал стремиться снова стать единоличником. Да, живет он похуже чем до коллективизации, хотя в отличие от казаков был средняком из средняков: казаки те, по его мнению, больше на кулаков смахивали. Но работал он тогда от зари до зари. И если землю дадут, то снова ему так же придется работать. Но даже не это его пугает. Сегодня он под защитой государства. Оно за него думает, но оно же его и кормит. "А если неурожай? А появится новая техника? А как торговать зерном? Это не виноград отвести на базар. Как нынче, так спокойнее". И я понял тогда истинный смысл некрасовских строк:

Порвалась цепь великая,

Порвалась и ударила

Одним концом по барину,

Другим по мужику!...

И обрел я тогда глубочайшую убежденность - конечно, колхозы в их современном виде долго не просуществуют. Но, упаси Боже, их распускать декретом. Все должно делаться медленно и сверхосторожно. Нельзя, чтобы при разрыве цепи удар пришелся по производителю. Здесь в деревне мы сталкиваемся с извечным противоречием, присущим обществу и человечеству вообще. В нем должны уживаться очень разные люди. Одни с неуемной энергией агрессоры от природы, стремящиеся к богатству и славе, готовые работать день и ночь и рисковать всем, даже жизнью порой для мифических, им одним понятных целей. Но есть и другие, которые готовы удовлетвориться скромными условиями жизни. Они избегают напряженной работы и, особенно, ответственности. Им важнее всего гарантированность, стабильность существования. Их страшит неизвестность перемен.