Чтение онлайн

В какой-то момент моего восьминедельного лежания на спине меня пришел навестить Колин. Он привел с собой моего друга Уоррена Херста. Чтобы меня повидать, они проехали на своих байках почти 50 километров до Сиднея и даже не побоялись интенсивного движения на мосту Харбор-Бридж. Когда они вошли в мое отделение, сестра вручила им фруктовый салат, который она приготовила для меня из всех фруктов, принесенных посетителями. Она рассчитывала, что они меня им накормят. Но у Колина и Уоррена были на этот счет другие идеи. Не сказав ни слова, она вошли ко мне в палату и принялись поедать салат у меня на глазах. Покончив с последними кусочками фруктов, они развернулись ко мне спиной, спустили велошорты и показали мне свои зады. Натянув шорты снова, Колин повернулся и сказал: «Мы еще вернемся». Они проехали на своих байках 50 километров, чтобы произнести только эти три слова. Затем они ушли.

Лежа там, совершенно беспомощный и не в состоянии что-либо сделать, я не смог выдавить из себя ни слова. Я не разозлился. Конечно, было жаль, что мне не досталось салата, но я не злился на Колина. Этой выходкой он словно хотел сказать:

– На этот раз я тебя сделал. А теперь встань с этой койки и попробуй взять у меня реванш.

Что касается «встать с койки», это было легче сказать, чем сделать. Как ни странно, никто ни разу не подошел ко мне, чтобы попытаться «поговорить начистоту». Никто: ни врач, ни отец, ни брат, ни сестра – не взглянул мне прямо в глаза и не сказал: «Джон, вероятно, ты больше никогда не сможешь ходить».

Во всяком случае, я не помню такого разговора, и можете мне поверить: его бы я обязательно запомнил. Ведь смысл всей моей предыдущей жизни заключался в беге. Если бы кто-нибудь сообщил мне, что теперь с этой жизнью придется распрощаться навсегда, вряд ли я смог бы это забыть.

Возможно, никто не сказал мне этого потому, что для меня это должно быть очевидным. Мне сообщили, что местом одного из трех переломов позвоночника у меня был двенадцатый грудной позвонок (Т12). Однако спинной мозг не был разорван полностью. Маленькая полоска осталась целой. Формально это делало меня человеком, страдающим частичной параплегией нижних конечностей. После того как все мои повреждения зажили и я смог заняться физиотерапией, оказалось, что я был способен примерно на 25 процентов использовать свою левую ногу, в то время как правая нога почти не работала. Это была хорошая новость, и я ухватился за нее. С самого начала я был полон решимости вернуть назад свою старую жизнь. От врачей я узнал, что первые два года после аварии являются критическими. Они много раз повторяли мне: «Насколько восстановятся твои моторные навыки за два года, такими они, скорее всего, и останутся до конца твоей жизни». Для меня это означало, что в моем распоряжении было два года на то, чтобы снова встать на ноги и обрести способность не только ходить, но и бегать. Я все еще лелеял мечты об игре в профессиональный футбол и использовании всех возможностей, которые лежали передо мной до того, как я выехал на своем байке на трассу М4 в тот солнечный июньский день.

Мне никогда не говорили, что вернуть назад мою старую жизнь невозможно, – вероятно, потому, что никто: ни мой невролог, ни кто-нибудь другой из команды терапевтов, которые со мной работали, – не знал, какого прогресса я смогу добиться. Каждая травма спинного мозга уникальна, так же как процесс восстановления пациента. Сейчас я уверен, что они довольно хорошо представляли, каковы мои шансы снова встать на ноги. Тем не менее никто ни разу не подошел ко мне и не разрушил мои мечты о возможности снова ходить и бегать. Родные призывали меня бороться изо всех сил. Марк снова и снова говорил мне: «Джон, тебе нужно думать о выздоровлении как о беговой дистанции. Она будет не спринтерской, а марафонской. Но не бойся, ты обязательно доберешься до финишной ленточки». Марк работал медбратом, поэтому я воспринял его слова как нечто большее, чем простое желание одного близкого родственника подбодрить другого.

Кроме того, я ухватился за слова нашего семейного врача. Доктор Атеф Габраэл лечил мои болячки с раннего детства. Он навестил меня в больнице, когда мои силы только начали восстанавливаться.

– Не бойся, Джон, – сказал он мне проникновенным и авторитетным тоном врача. – Однажды ты станешь таким большим, сильным и быстрым, как никогда раньше.

Если кто-нибудь в этом и разбирается, рассудил я, так это доктор Габраэл. Я не принял во внимание тот факт, что он не был частью команды заботившихся обо мне медиков и не изучил детально мою историю болезни. Он пришел ко мне просто как друг, а друзьям положено дарить друг другу надежду. Много лет спустя доктор Габраэл признался мне, что был настолько потрясен видом моего изуродованного тела на больничной койке, что просто не мог не подбодрить меня.

В первые месяцы в больнице со мной говорили только о том, что мне следует делать. Я должен был лежать на койке и не двигаться. В тот единственный раз, когда я нарушил этот приказ и использовал всю свою силу, чтобы самостоятельно повернуться на бок, дежурная медсестра устроила мне суровую выволочку. Я чувствовал себя так, словно был маленьким ребенком. В каком-то смысле это было правдой. Я не мог контролировать ничего из того, что со мной происходило, и меня полностью лишили остатков собственного достоинства. Мой мочевой пузырь опорожнялся через катетер, а ежедневные клизмы заботились обо всех остальных продуктах моей выделительной системы. Несколько раз в день приходили санитары и переворачивали меня в кровати. Каждый раз, когда они меня поднимали, от моего тела отрывались прилипшие к простыням кусочки поврежденной кожи и струпья, вызывая нестерпимую боль. Мне приходилось терпеливо выносить регулярные обтирания губкой, которые я ненавидел. Нет ничего приятного в том, когда по поврежденной плоти тянут грубую губку. О такой мелочи, как волосы, не хочется даже упоминать. Больничный парикмахер приходил и сбривал их каждый раз, когда врачи считали это необходимым.

Время сделать первый шаг к возвращению моей старой жизни – жизни, которую контролировал я сам, а не больничный персонал, – пришло, когда медсестра сообщила мне, что они планировали постепенно отменить морфий, который делал мою боль терпимой.

– Постепенно? – сказал я. – Не думаю, что это необходимо. Я футболист и умею держать удар. Отменяйте сразу.

Сестра взглянула на меня, как на тронутого.

– Ну, если ты так желаешь, – сказала она.

– Желаю, – ответил я.

Причина моего решения была проста. Я уже достаточно долго сидел на наркотиках. Мне не хотелось рисковать и добавлять наркозависимость к длинному списку препятствий, которые придется преодолевать на пути к моей старой жизни.

Наконец пришел день, когда мой лечащий врач, специалист по лечению позвоночника доктор Джон Ё сказал, что мне разрешается делать немного больше, чем просто лежать без движения.

– Мне давно хотелось это услышать, – сказал я.

Доктор Ё лишь улыбнулся в ответ. За время моего пребывания в больнице он стал моим хорошим другом и наставником. Эти близкие отношения мы поддерживаем по сей день.

С благословения доктора Ё я с энтузиазмом приступил к курсу реабилитации. Даже просто сидеть на кровати было неимоверно трудно, но я продолжал стараться так же, как в свое время пытался прорываться через защитные линии соперников на футбольном поле. Я планировал выиграть эту схватку. Я заявил больничному психологу, Хелен, что после выписки выйду из дверей больницы на своих ногах. Однако сначала мне нужно было восстановить полный контроль над правой рукой. В результате аварии у меня был серьезно поврежден лучевой нерв. К счастью, он регенерировал, и после долгих сеансов трудотерапии я научился использовать руку в полной мере. Восстановление контроля над рукой я воспринял как знак того, что следующими будут ноги.

Значительная часть моей физиотерапии проходила в гидротерапевтическом бассейне. Я полюбил ощущение свободы, которое давала мне вода. Облаченный в изготовленное кустарным способом плавучее приспособление, я чувствовал себя в воде почти нормально. Поначалу я не мог проплыть и нескольких метров, но со временем мне удалось осилить весь двадцатипятиметровый бассейн. Оглядываясь назад, я думаю, что этот заплыв был моим самым большим достижением в водной стихии.

В Королевской больнице Северного побережья работали потрясающие люди. Кажется, что чем дольше я там находился, тем больше ценил всех и каждого из них. Они были строгими надсмотрщиками, но не жалели сил на то, чтобы оказать каждому пациенту самую лучшую помощь. Мне часто вспоминается физиотерапевт, которую звали Дебби. Как-то, когда я занимался на гимнастическом мате, она сказала мне встать на колени и попробовать ползти на четвереньках. Как справедлива старинная мудрость: прежде чем ходить, научись ползать! Но как только я поднялся на четвереньки, Дебби неожиданно толкнула меня – не сильно, лишь чуть-чуть подтолкнула, но этого оказалось достаточно, чтобы я упал на бок. Я попытался снова встать на четвереньки, но она снова толкнула меня. «Зачем она это делает?» – подумалось мне. Но прежде, чем я успел задать этот вопрос, Дебби объяснила, что таким образом оценивает, какие мышцы я способен контролировать, а какие нет. Это почти не улучшило моего настроения, пока я немного не подумал о том, что случилось. Мне доводилось играть в футбол против парней с более внушительными габаритами, чем у Дебби. Если она может так легко меня опрокинуть, значит, мне предстоит пройти еще очень долгий путь.

Через пару недель после начала курса реабилитации ко мне пришло напоминание о моей старой жизни. Когда я играл в молодежном составе Penrith Panthers, нашей самой ярой фанаткой была молодая женщина по имени Ронда. Она приезжала на каждую игру Panthers, размахивала флагом клуба и кричала как сумасшедшая. До несчастья со мной она была единственным знакомым мне человеком, прикованным к инвалидной коляске. После одной из наших игр команда устроила вечеринку в клубе через дорогу от стадиона. (Не забывайте, что речь идет об австралийском футболе регбилиг Команда не просто играет в своем городе. У нее есть «клуб», куда может вступить любой из наших болельщиков. Членство гарантирует доступ в клуб, который представляет собой развлекательный комплекс с множеством ресторанов, больших танцзалов и казино.) Там я и познакомился с Рондой. Она попросила меня с ней станцевать. Вообще-то я не слишком хорошо мог танцевать с кем бы то ни было, не говоря уже о человеке в инвалидной коляске. Тем не менее я согласился. Я двигался вокруг нее под музыку, старательно пытаясь попадать в такт, и у нас двоих получился приятный маленький танец.

Я не видел Ронду с тех пор, как Panthers сообщили, что больше не нуждаются в моих услугах. В следующий раз я встретил ее в спинальном отделении. Ронда приехала туда для проведения какой-то процедуры. Эта неожиданная встреча вызвала у меня поток воспоминаний о времени, проведенном мною с Panthers. Она вывела меня из состояния дежавю, когда сказала:

– Мне жаль, что ты попал в аварию, Джон.

– Спасибо, Ронда, – сказал я в ответ.

Мы больше ничего не сказали друг другу, просто обменялись парой слов, но эта встреча заставила меня мысленно вернуться к нашему короткому танцу. Честно признаюсь вам: я был очень счастлив, что тогда, несмотря на свое неумение танцевать, не отказал ей в этой маленькой радости. Думая о том вечере, я вспоминал, каким был когда-то. Хотя календарного времени прошло совсем немного, я чувствовал, что теперь живу совершенно другой жизнью. Размышления о себе прежнем лишь умножили мою решимость справиться с травмами и вернуться на танцплощадку на своих двух ногах.