Чтение онлайн

– И что же вдруг изменилось?

– Следующий период экономической истории, примерно с середины XV века до середины XVIII, иногда называют «торговым капитализмом», или «меркантилизмом». Странствующие торговцы привозили из все более отдаленных мест все более экзотические товары, торговля процветала, рынки расширялись. Росли торговые города: Венеция, Флоренция, Брюгге. Торговцы становились влиятельными и (немного) более респектабельными. Также росли и национальные государства. Разрозненные политические образования Европы медленно превращались в более крупные структуры. Примечательно, что Англия обладала единым внутренним рынком, что, помимо прочего, помогло ей стать одной из первых великих промышленных держав. В то же время происходило разрушение поместной системы. По мере роста городов за еду все чаще платили деньгами. Постепенно старые феодальные повинности монетизировались. Там, где раньше платили натурой – работой, цыплятами или яйцами, – теперь требовались деньги. Все большему количеству людей платили за труд, и это стимулировало расширение рынка, на котором торговцы могли продавать свои товары. Наконец, произошли изменения и в религиозном климате.

– При чем тут религия? Разве она не противоречит экономике?

– Сегодня их полагают совершенно отдельными областями. Однако пришли мы к этому совсем недавно. Христианская мысль до Реформации презирала мирские заботы – хотя, конечно, неприлично огромное богатство церкви с таким подходом не вязалось. Земное существование считалось преходящим, а ценной – следующая, вечная жизнь. Следовательно, погоня за деньгами и имуществом – не более чем суета. Согласно Максу Веберу, все изменилось с приходом протестантизма [7] . Усердие и трудолюбие стали мерилом духовной ценности. Не менее важно и то, что богатство следовало не растрачивать на греховную роскошь, а копить и вкладывать.

– Значит, этих изменений хватило?

– Не совсем. Произошел еще один интеллектуальный сдвиг, который стоит нашего внимания. Отношение к конкуренции. Торговцы не только обладали собственной властью, но еще и поддерживали вмешательство государства для ограничения конкуренции. Они призывали к монополиям и ограничениям торговли везде, где возможно, и были категорически против импорта. Современный принцип невмешательства им бы не понравился.

– Вот и я говорю – в собачьи дела лучше не вмешиваться.

– Этот принцип в основе своей позволяет людям делать то, что им нравится. Он стал одной из самых влиятельных и спорных идей в экономике и подразумевает, что правительства должны воздерживаться от вмешательства в частные сделки, например посредством регулирования, субсидий или любых налогов, кроме самых минимальных. Термин впервые использовали в XVIII веке физиократы, группа радикальных французских мыслителей. Они верили, что единственным источником богатства является сельское хозяйство, однако больше всего на экономическую мысль повлияла их идея свободного обмена. Своими основными принципами они считали защиту частной собственности и свободу торговли. Их главным лозунгом было невмешательство – оставьте рынок в покое. Физиократы требовали от правительства выйти из экономической сферы и ограничиться охраной правопорядка и национальной обороной, что привело к конфликту с меркантилистами.

К концу XVIII века мир выглядел гораздо более узнаваемо – капиталистическим. Тем не менее даже в развитых странах вроде Франции все-таки возникали любопытные аномалии. В эту эпоху продавать приготовленную еду разрешалось только тем, кто имел королевскую хартию, – так круг торговцев ограничивался маленькой привилегированной группкой, которая могла устанавливать весьма высокие цены. Впрочем, хитрые французские рестораторы нашли способ обойти запрет. Мясные бульоны (и разные гарниры) стали продавать как «лечебные» или «тонизирующие» средства. Само французское слово «ресторан» происходит от слова «укрепляющий»! Итак, коммерция находит выход, и мы видим, как традиции и приказы заменяются «невидимой рукой рынка». А человек, придумавший этот термин, наш друг Адам Смит, дал первое авторитетное объяснение устройства нового мира.

– Кажется, наступило время для перерыва. Давай я быстро улажу свои дела, а потом пойдем домой? По дороге сможешь рассказать мне про старикашку Смита.

Я позволила Монти заняться делами и демократично оросить как величественный ясень, так и крохотный кустарник.

– Ты готов?

– Вполне!

– Тогда нам пора поговорить о крупных фигурах в экономической теории.

Монти угрожающе зарычал. Единственный его недостаток… Хорошо, не единственный, но один из немногих… Ох, ладно, у него много недостатков, и один из них в том, что Монти считает себя очень грозным и больше всего на свете любит рычать и огрызаться на любых крупных собак, которые попадаются на пути. Он никогда не вступает в драку, да и в силу почтенного возраста ему уже не хватает зубов, чтобы причинить кому-то вред. Однако Монти это не смущает, и при упоминании о чем-то очень крупном он ощетинился и приготовился лаять. Оглядевшись вокруг и не найдя достойных противников, он расслабился.

– Могу я продолжить?

– Да, пожалуйста.

– Я кратко расскажу о трех классиках экономической мысли, которые вместе заложили основы современной экономики: об Адаме Смите, Томасе Мальтусе и Давиде Рикардо. Адам Смит считается основоположником экономики. Он написал две великие книги: «Теория нравственных чувств» (1759) и «Богатство народов» (1776). Первая – об этике, а вторая, которая его и прославила, – о политической экономии.

– Что такое политическая экономия?

– Хороший вопрос. Многие часто используют этот термин, не понимая, что он означает. По мере своего развития экономика углубляла связи с математикой. Другими словами, она стала гораздо более абстрактной и, возможно, потеряла связь с реальностью. Политическая экономия, напротив, фокусируется на том, как экономические проблемы проявляются в реальном мире. Она рассматривает не только рынки сами по себе, но и то, как они взаимодействуют с правительством, законом и культурой.

В «Богатстве народов» Смит выясняет, как нации добиться процветания. Едва ли был более насущный вопрос в мире Смита, где маленькие дети работали по четырнадцать часов в день, беременных женщин использовали как вьючных животных, чтобы таскать тележки с углем, а банды голодающих бедняков бродили по городам и селам в поисках работы. Книга получилась внушительных размеров, однако в ней можно найти как минимум четыре ключевые идеи.

Первая идея: скрытым механизмом, который мог увеличить производительность, а значит, и богатство нации, было разделение труда. Помнишь пример про булавочную фабрику?

– Нет…

– Ох, прости, ты тогда еще не присоединился к разговору. Вкратце перескажу: гораздо эффективнее разделить производство каких-нибудь булавок, или машин, или…

– Тостеров?

– …на множество небольших действий или заданий, каждое из которых выполняется разными людьми.

– Я понял, ты тоже, когда устаешь от уборки, начинаешь бродить по дому и говорить всем, чтобы навели порядок в другой части дома?

– Ну да, примерно так. Будет эффективнее, если я займусь кухней, Философ – ванной, Рози – своей спальней, а Гейб пропылесосит в прихожей. Хотя проще взять в качестве примера создание вещей. Всякий раз, когда большую работу разбивают на более мелкие отдельные задачи, производительность возрастает.

Вторая ключевая идея «Богатства народов» заключается в том, что такой способ самоорганизации обусловлен нашей естественной склонностью «к торговле, к обмену одного предмета на другой» [8] . Разделение труда и специализация (а значит, и рост благосостояния) возможны, только если существует какой-то способ обмена товарами, – следовательно, нужны рынки. Чем больше рынок, тем больше возможностей для специализации. И тут великий экономист приводит в пример тебя, Монти.