Чтение онлайн

Он де, Григорей, у него спросил: где ныне тот Иван Шуйский? И он де ему сказал: живет де в скиту под Венгерскими горами, а был де он в Цареграде и в Риме и в Венгрии, а он де, Костентин, пошел от нево из скиту до Дмитрова дни недели за 2, а тот де что называется Шуйским, как обможется, хотел идти до Киева» [49] .

Но, видимо, старец Арсений не все доверил бумаге. Сведения, полученные об Иване Шуйском, показались ему настолько важными, что он покидает патриарха Паисия и спешно уезжает в Москву. Не известно, какие приказы он там посещал и что нового поведал о самозванце, но с этого времени старец Арсений в своих письмах именует Акундинова не иначе как «вором Тимошкою».

После посещения старца царь Алексей Михайлович начал слать к Хмельницкому многочисленные грамоты и посольства с просьбой о выдаче Тимошки.

Через полгода Арсений возвращается к патриарху, и они вновь продолжают путешествие и в середине 1650 г. прибывают в Фукшаны к «мутьянскому воеводе Матвею». И здесь Арсений получает новые сведения о самозванце:

«Августа в 1 день приезжал из Киева бывший киевский протопоп к старцу Арсению сказывал: в великий де пост был у них в Киеве человек, называет себя князь Иван Шуйский, а ныне де он живет при гетмане Богдане Хмельницком и просил де у гетмана людей, чтоб ему ити на Московское государство войною, а на чем де у их меж собою договор положен, того он не ведает» [50] .

Находясь в Фукшанах, старец Арсений получает в сентябре другие сведения о самозванце:

«159-го году сентября в 23 день у мунтьянского у Матвея воеводы от гетмана Богдана Хмельницкого посол Иван да ясаул Григорей и сказывал Григорей старцу Арсению: при гетмане де при Богдане ныне живет князь Иван Васильевич Шуйский, и гетман де указал ему давать корм. Да он же де было начал прибирать войско, чтоб ему ити на Московское государство, и то де сведали их начальные казаки и в том ему запретили, чтоб он такой замысел отставил и смуты б не чинил меж православных христиан, а живет де в Лубах в монастыре» [51] .

После этих известий Арсений едет в Чигирин к Хмельницкому с царской грамотой о выдаче Акундинова, но и ему отказывают.

По этим источникам можно судить, что Акундинов появился в Малороссии у гетмана Хмельницкого в начале 1650 года. В скором времени он завоевал его дружбу и искреннее расположение. Несомненно, что Хмельницкий имел в отношении Акундинова какие-то свои планы, поэтому и держал его при себе.

Трудно сказать, собирался ли Тимошка «ити на Московское государство войною», как о том писал Арсений, но то, что Хмельницкий доверил ему командование крупным отрядом, подтверждено надежными источниками.

4 августа 1650 года белгородские воеводы Борис Репнин и Дмитрий Карпов послали в Москву отписку, в которой среди прочих дел описывается бурная деятельность Акундинова среди казацкой вольницы, как о том им доносил их посол Василий Струков:

«После тово пришел старый войта Иванец, учал речь говорить: гетман де съехал из Чигирина в Суботино, потом учал говорить: такой де у вас человек есть ли в ведоме, Иваном зовут Васильевич Шуйский? Был де он у гетмана с масленицы и говорил де он гетману и бил челом, а сказывал де у себя в Москве маетности и господы великие, и называет де он себя государичем; и гетман де ево почитал, и ныне де ево отпустил с охочими Литовскими людми до Крыму; а итить де ему на Дон к Донским козакам, и козаков де приводить к себе, чтоб де ему послушны были; а будет де козаки ево не послушают, и ему де с Крымскими и Литовскими людми над Донскими козаками промышлять; а будет де ево промысел не возмет, и ему де поднимать Колмыков, итить к Астрахани.

…гетман-де из Полтавы сам ево отпущал, и войска с ним казачья пошло шесть тысяч да семнадцать громат; а итить де с Крымскими со многими людми войною на Дон и в Роские недели с две спустя» [52] .

Стоит обратить особое внимание на численность войск, командование которыми было поручено Тимошке. В отписке воевод сказано, что Хмельницкий отпустил с ним «шесть тысяч» казаков и «семнадцать громат». Надо пояснить, что по понятиям того времени казаками считались только конные воины, которые делились на полки. Вооруженные пешие крестьяне, которых было подавляющее большинство в войске Хмельницкого, делились не на полки, а на «громады» (нерегулярные войска), которые по своему составу могли превосходить и полки. Таким образом, под командование Акундинова вверялось от 20 до 30 тысяч бойцов, и это было необычайно почетное назначение. Трудно понять, чем руководствовался Хмельницкий в своем выборе. Поскольку Тимошка не имел военного опыта и опыта военачальника и вряд ли скрывал это, то следует признать, что причина его назначения кроется только в умении внушать доверие к себе.

Стяжал ли Акундинов славу и лавры на военном поприще? К сожалению, это остается неизвестным. Посол Василий Струков единственный, кто упомянул о том, что самозванец был назначен Хмельницким военачальником над казаками. Возможно, что планы гетмана вскоре изменились и он отменил задуманный поход, не желая ссоры с Россией, которая покровительствовала донским казакам.

«С Дону в Москву дали знать, что летом 1650 года приходил на Дон сын Богдана Хмельницкого да наказной атаман Демка, а с ними запорожцев тысяч с 5 или 6, стояли они две недели на Миюсе, от Черкасского городка за днище, дожидались крымских татар, чтоб вместе идти на донских казаков. Донцы послали им сказать: «Мы с вами люди одной православной веры, и вам, сложась с бусурманами, на нас православных христиан, войною приходить не годится; прежде вы с нами всегда бывали в дружбе и в ссылке и зипуны добывали сообща, и когда у государя с польским королем была ссора и война, то вы и тогда были с нами в мире». Запорожские черкасы отвечали: «Пришли мы на Дон по письму крымского царя, идти нам сообща на горских черкас, а не на вас; а если бы крымский царь велел нам идти не только на вас, но и на государевы города, то мы пойдем, потому что у нас с ним договор — друг другу помогать, и когда у нас была с поляками война, то крымский царь со всею ордою нам помогал». Но пришла грамота от хана, в которой он приказывал казакам возвратиться назад, потому что степь вся выгорела, и ему, за конскою бескормицею, идти нельзя» [53] .

Таким образом, основная масса казацкого войска, 20–25 тысяч, так и не появилась на Дону. Видимо, здравый смысл все же возобладал над эмоциями Богдана Хмельницкого, и он удержался от неразумного шага.

Надо полагать, что Акундинов должен был выступить на Дон с основным отрядом. Но поскольку поход не состоялся, то и пребывание его в атаманах не было длительным. Ни один из московских агентов в дальнейшем не подтверждает нового назначения Акундинова. Но сам факт возможного выдвижения его в казацкие атаманы видится не столь уж и фантастичным. Ему тридцать два года, он грамотен, умен, видел мир и побывал в жесточайших жизненных ситуациях, которые закалили его характер. Судьба не обделила его ни мужеством, ни здоровьем — только физически и нравственно сильный человек мог вынести то, что вынес к этому времени Тимошка. И самое главное — прирожденные таланты и жизненные коллизии способствовали появлению в нем удивительной способности необыкновенно быстро учиться, поразительно быстро усваивать до тонкостей все новое и неизвестное: будь то чужая речь, привычки, поведение… Порой даже напрашивается невольное сравнение с каким-то феерическим лицедейством — настолько удивительны его перевоплощения. Но нет, он, конечно же, не лицедей. Он талантлив, и этот талант придает особый блеск всем его деяниям.

Московское правительство настораживали и даже, тревожили таинственные замыслы Хмельницкого и его непонятное внимание и благосклонность к Акундинову. По заданию белгородских воевод Репнина и Карпова сотник Петр Прохоров ездил на Украину, чтобы выведать подробнее о замыслах гетмана и самозванца. Воеводы с его слов доносили 16 ноября в Москву:

«Гетман Богдан Хмельницкий ныне в Чигирине, а с ним тотар с 1000 человек. А русский вор с ним же, гетманом, а ездят с ним для бережения человек с 15. И к тому русскому вору литовские люди прибираютца ли (подбираются ли. — В.К.) и много ль их собралося, про то он ни от кого не слышал» [54] .

Олеарий часто повторяет, что Тимошка добивается симпатий окружающих людей только льстивыми речами и обманом. Но в это трудно поверить, так как слишком много людей верят ему, притом искренне, слишком много людей симпатизируют ему. Можно ли так часто и так долго обманывать человеческую проницательность?

В июле 1650 года от гетмана Хмельницкого вернулись в Путивль торговые люди, встречавшиеся и с Акундиновым. Один из них, Антонов, уже в Москве, показал следующее:

«А на Москве путивлец Марко Онтонов сказал: тот де человек, который называется Шуйским, жил у гетмана у Богдана Хмельницкого в Чигирине 3 месяца; а гетман де и все Запорожские Черкасы почитают его за честного человека, и кормы ему давали не скудные. И как де гетман Богдан Хмельницкий поехал из Чигирина в Плотаву, и того де, что называется Шуйским, взял с собою и ехал с ним до Миргородка; а из Миргородка гетман поехал в Плотаву, а тому де человеку велел ехать в город Лубны, в Мгарский монастырь, для того что он хотел ехать к государю к Москве и ему б из того города из Дубны ехать ближе; а пока де места он в том монастыре побудет, и его велено покоить монастырскою пищею. И того де монастыря старцы почитают его за честного человека и надеются от него вперед себе от государя заступления и всякого добра.

А как де они, Марко и Бориско, у того человека в Мгарском монастыре были, и тот де человек казал им грамоту блаженныя памяти царя и великого князя Василия Ивановича всея Русии, писаны на листу, а написано сначала две парсуны, одна царя Василия Ивановича всея Русии, а другая сына его, а кого именем сына, того он Марко не ведает; а печать де у той грамоты вислая на чорном воску, с одной стороны орел, а с другой стороны человек на коне, а снурок де у той грамоты толковый чорный; да он же казал им грамоту за глухою печатью блаженныя памяти великого государя царя и великого князя Михаила Федоровича всея Русии, писана в Пермь Великую к воеводе и наместнику Велико-Пермскому князю Ивану Васильевичу Шуйскому, и та де грамота писана к нему князю Ивану, а писана во 150-м году (т. е. в 1641-м. — В.К.). Да он же сказывал им, что он ныне ни царем, ни царевичем, как наперед сего в смутное время многие назывались цариками, не называется; только де он внук блаженныя памяти царя и великого князя Василья Ивановича всея Русии. А взят де он на бою в Перми Великой, как был бой с татары, и сведен был во Царьград. А платье на том человеке немецкое доброе» [55] .