Чтение онлайн

— Ну и всё, — сказала Олечка Тан. — Как хотите теперь.

Развернулась и пошла прочь по коридору. Она была красивой девочкой, эта незаконнорожденная дочь кого-то из Солтанов. Может быть — и самого пана Юзефа Солтана, богатейшего землевладельца Вышемирского уезда? И характер у нее имелся, солтановский, железный… Так или иначе — остальные пошли следом за ней. И что это за бабий бунт? Как его понимать? Что значит это «как хотите теперь?»

Честно говоря, я ретировался в мужской туалет, к самому дальнему окну, уселся на подоконник и прикрыл глаза, оперся затылком об оконную раму. Какой все-таки сегодня тяжелый день, а? Я когда на двадцать третий этаж взбирался и на Всероссийском педсовете так не выматывался. Накапливаемая усталость — вот как это называется. Конец учебного года всегда такой. Из последних сил, в общем.

День стоял невыносимо жаркий. Пыль кружилась в лучах солнечного света, бьющих сквозь щели в жалюзи. В кабинете было душно, парты стояли непривычно, на каждом столе «президиума», который ученики выставили для экзаменационной комиссии, бутылочки с питьевой водой и стаканы. Жирно и сладко пахло черемухой, которую кто-то заботливый пышными букетами выставил на всех свободных поверхностях.

— Цветы красивые, спасибо. Однако, выносим, — сказал я. — А окна и дверь — открываем, и десять минут сюда никто не заходит.

Мне еще мигреней и обмороков не хватало. И аллергий.

— А куда поставить? — растерянно посмотрел на меня Вадим.

— А к Джабраилову поставь, — усмехнулся я. — У него экзамен по математике уже прошел, так что ничего страшного. Пусть у него черемухой пахнет…

И пошел открывать окна, напевая себе под нос про «Белой черемухи гроздья душистые»…

— Акации!– поправил меня Гоша. — Там была акация.

Я осекся, потому что он точно был прав, распахнул все окна и пошел раскладывать номерки билетов и вопросники. Ребята заглядывали в дверь и нервничали. Некоторые теребили билетники, конспекты, пытались что-то повторять… Я вздохнул и вышел к ним:

— Так, мальчики и девочки, отставьте эти глупости. Повторю вам еще раз то же самое, что уже сказал на консультации: все будет нормально! Заходите, ОЧЕНЬ ВНИМАТЕЛЬНО смотрите на номерки, берете тот, что пришелся по душе — и идете готовиться. Не списываете, не подсказываете друг другу. Поверьте, все кто учился в университете ваши попытки списать видят насквозь, это будет выглядеть просто смешно и нелепо. Списывание — единственная причина по которой вы можете завалить экзамен. Мы с вам хорошо занимались целый год, с умственными девиантностями среди вас никого нет, все способные! Так что — просто пишете на бумажке все, что вспомните по вопросам билета, даже сумбур, потом перечитываете, поправляете и добавляете. И идите отвечать. Садитесь напротив меня и разговариваете со мной. На других членов комиссии можете даже не смотреть. Если я буду видеть что дела ваши плохи — задам пару наводящих вопросов, побеседуем, все наладится. Главное не накручивайте сами себя: ни у кого тут нет желания вас засадить, наоборот — при первом же шансе вам поставят отметку как можно выше. Понятно?

— Поня-а-а-атно… — прогудели десятиклассники.

Я знал, что кое-кто из них все-таки хотел списать. И очень зря! В школе оно точно не стоит того. Я и сам списывал в университете в свое время, и даже более того — делал шпоры для всего курса. Но там расчет был очень циничным: я мог сдать без шпор на восемь или девять, запросто. Мне нравилось учиться, я любил историю, многи читал. Но со шпорами — можно было сдать на десять. И получить повышенную стипендию! Поэтому, если повезет — я был не против подсмотреть пару-тройку дат и терминов во время копошения у стопки с картами или спора отвечающего с экзаменатором — в этом я не видел ничего предосудительного. Да и максимум что грозило в университете — это пересдача. Одна. Ни разу ничего не пересдавал, но что такое одна пересдача для студента, в конце концов?

А тут одна пересдача грозила выпускникам завалом всей вступительной компании и повторным экзаменом в августе. И на кой бес оно им надо? Тем более — максимально лояльные условия для моих десятиклашек были обеспечены. Я еще раз присмотрелся к номеркам: белые бумажки, на белой скатерти! Усмехнулся и сел на свое место в «президиуме» — комиссию ждать.

В первой половине дня сдавали «ашки», во второй- «бэшки». Нагрузочка лично для меня — некритичная, а вот другие члены комиссии вполне могли «посыпаться». Хотя Ингрида Клаусовна у нас стальная женщина, она что угодно выдержит! На нее вся надежда. С «бэшками» и с великолепной пятеркой незаконнорожденных аристократических выпускниц я без директрисы дела иметь не хотел.

Гутцайт, Надежина и какая-то тетенька из Народного Просвещения пришли за пять минут до начала экзамена — они весело о чем-то общались, обсуждали какую-то свою знакомую, которая в сорок пять лет вышла в третий раз замуж и уехал в Раджапур, в Сиам!

— Свежо у вас тут! — сказала тетенька из просвещения.

— А что, цветов никаких не подготовили дети? — поморщилась Надеждина. — М-да, раньше экзамен для нас был праздником, а теперь…

— Давайте уже начнем работать! — сторого блеснула стеклами очков Ингрида Клаусовна. — Присаживайтесь коллеги.

Коллеги присели, а я наоборот — встал, подошел к окну, потянул за цепочку управления, яркий солнечный свет упал на стол с номерками. Комиссия уже сидела, так что можно был оне переживать. Тогда, в прошлой жизни эта фишка меня никогда не подводила — не подведет и сейчас.

— Заходите, первая пятерка! — сказал я в полуприкрытую дверь.

Конечно, в первой пятерке оказались и Ляшков, и Демочкина, и Вадим, и близняшки… Не хватало Кузевича и Легенькой, но… У них теперь — своя дорога! Усевшись на место рядом с директором, я улыбнулся ребятам и сказал:

— Вон там, на белой скатерти — номерки. Выбирайте, не торопитесь, подходите ко мне, называйте номер билета — я дам вам карточку с вопросами.

Вадим, явно мандражируя, подошел к заветному столу, и вдруг лицо его прояснилось:

— Ага! — сказал он. — Нормально.

И взял бумажку из середины, и смело пошел ко мне. Его глаза смеялись, он понял, что я имел в виду под «ОЧЕНЬ ВНИМАТЕЛЬНО» и «максимально благоприятные условия».

— Билет номер один! — провозгласил парень торжественно.

Я невозмутимо кивнул, вручил ему карточку с двумя вопросами и практическим заданием, проштампованные черовики, ручку и предложил:

— Садись, готовься!

И каждый из первой пятерки точно так же улыбался, когда подходил к столу с номерками. Почему? Потому что номера билетов были напечатаны очень жирно, на довольно тонкой бумаге. И на ярком солнечном свету, на фоне белой скатерти, несмотря на то, что номерки, конечно, лежали цифрами вниз, вполне реально было взять именно тот билет, который хотелось. Никого я не предупреждал заранее, и стопроцентной гарантии, конечно, не было. И предъявить какая угодно проверка мне ничего не могла: ну тонкая бумага, ну бывает. Какая есть — на такой и печатаем! Хоть раз завезите в школу бумагу нормального качества, да вообще — любую, а потом предъявляйте.

Режим максимального благоприятствования — он такой. Тот, кто учил и ориентируется в списке билетов — тот молодец, может повысить балл еще больше. Кто занимался ерундой и полагался на авось — надеяться нечего. Все по-библейски: имеющему — прибавится, у неимеющего — отнимется. Я понятия не имею, отнесли бы такой прием к гуманной педагогике или нет, этично это или наоборот — чудовищно…

Так или иначе — уже через пятнадцать минут кое-кто готов был отвечать — и понеслось:

— Князь Владимир Святославич сжег Полоцк и насильно взял себе в жены Рогволода! То есть — Рогнеду!