Чтение онлайн

— Когда это случилось? — спросила она.

Молчание на его конце телефона. Затем:

— Эти детали не имеют значения...

Это сработало её внутреннюю сигнализацию.

— Имеют, — сказала она.

Он сделал это звучать небрежно.

— Как вчера, около двух часов ночи. Я имел дело с большим количеством всего.

— Сорок один час? — сказала она, производя подсчёты.

Её родители были мертвы почти два дня, и она ходила вокруг, как будто ничего не произошло, потому что Марк не мог быть обеспокоен тем, чтобы взять трубку. Она повесила трубку.

Она посмотрела на Поппи, стоящую на полу у пианино, шепчущую своим библиотечным книгам и гладящую их, и увидела свою маму. Поппи имела её белокурые волосы, её тонко заострённый подбородок, её огромные коричневые глаза, её несоразмерно маленький рост. Луиза хотела броситься вниз, обнять её, закопать лицо в сладком запахе её, но это был тот вид грандиозного, театрального жеста, который любила её мама. Её мама никогда не подумала бы, что это может напугать Поппи или сделать её неуютно.

— Это была Бабушка? — спросила Поппи, потому что она обожала свою бабушку и научилась узнавать семейный рингтон.

— Это была просто Тётя Хани, — солгала Луиза, едва сдерживая себя. — И мне нужно позвонить твоей бабушке. Ты останешься здесь и посмотришь один эпизод «PAW Patrol», а когда закончишь, мы приготовим особый ужин.

Поппи подпрыгнула на месте. Ей никогда не разрешали пользоваться айпадом одной, и это новое привилегированное право отвлекло ее от грустных библиотечных книг и от того, кто был на телефоне. Луиза устроила ее на диване с айпадом, отошла в свою спальню и закрыла дверь.

Марк допустил ошибку. Он был пьян. Однажды он вложил тысячи долларов в фабрику рождественских деревьев в Мексике, которая оказалась мошенничеством, потому что у него было «внутреннее чутье» насчёт этого. Луиза должна была знать наверняка. Ей не хотелось звонить домой и не получить ответа, поэтому она решила позвонить тете Хани.

Ее пальцы не слушались и вместо этого открывали приложение погоды, но наконец она смогла заставить их нажать на номер тети Хани в контактах.

Тётя Хани (технически, пратетя) ответила на первый звонок.

— Что? — грубо спросила она, с сильным насморком.

— Тётя Хани, — начала Луиза, но горло перехватило, и она не смогла произнести ни слова.

— О, Лулу, — тихо простонала тётя Хани, и в этих двух словах прозвучало всё горе на свете.

Всё стало очень тихо. Нервная система Луизы издала высокочастотный тон в ушах. Она не знала, что сказать дальше.

— Я не знаю, что делать, — наконец сказала она, ее голос был маленьким и жалким.

— Милая, — сказала тётя Хани, — соберись и приезжай домой.

* * *

Мать Луизы также страдала патологической неспособностью обсуждать смерть. Когда их дядя Артур перенёс сердечный приступ и наехал на оранжерею на газонокосилке, она сказала Марку и Луизе, что они с отцом едут в Майртл-Бич в отпуск, и оставила их на попечение тети Хани. Когда старшая сестра Сью Эстес умерла от лейкемии в пятом классе, мать Луизы сказала ей, что она слишком молода, чтобы ходить на похороны. Их дружба с Сью никогда не была прежней после этого. Мать Луизы утверждала, что она аллергична на всех домашних животных, включая золотых рыбок, на протяжении всего их детства, и только когда Луиза окончила аспирантуру, мать призналась, что просто не хотела иметь в доме что-то, что может умереть.

«Это бы слишком расстроило тебя и твоего брата», — объяснила она.

Когда у Луизы родилась Поппи, она поклялась быть честной в отношении смерти. Она знала, что сказать правду — лучший способ для Поппи понять, что смерть является частью жизни. Она ответила бы на все вопросы Поппи с абсолютной честностью, и если бы она не знала что-то, они бы выяснили это вместе.

— Я еду в Чарльстон завтра, — сказала Луиза Поппи той ночью, сидя на детском стульчике рядом с ее кроватью, в свете пластикового гусиного светильника. — И я хочу, чтобы ты поняла, почему. Твоя бабушка и дедушка попали в очень плохую аварию. — Луиза представила взрыв безопасного стекла, рвущегося и крутящегося металла. — И их тела очень сильно пострадали. Они пострадали так сильно, что перестали работать. И твоя бабушка и дедушка умерли.

Поппи резко села в постели, налетев на Луизу как ядро, обняв ее ребра слишком сильно и разразившись долгим, завывающим плачем.

— Нет! — закричала Поппи. — Нет! _Нет!

Луиза попыталась объяснить, что это нормально, что она тоже грустит, что они будут грустить вместе, и что грусть после смерти кого-то — это нормально, но каждый раз, когда она начинала говорить, Поппи терла лицо о Луизу, как будто пыталась его соскоблить, крича: «_Нет! Нет! Нет!

Наконец, поняв, что Поппи не успокоится, Луиза поднялась на кровать и обняла дочь, держа ее, пока Поппи не уснула от слез.

Вот и все с этим здоровым объяснением смерти.

* * *

Луиза держала горячее, limp тело Поппи часами, желая больше, чем когда-либо, чтобы кто-то просто обнял ее хоть на секунду, но никто не обнимает мам.

Она вспомнила, как ее мать сидела с ней на коленях в приемной доктора Ректора, где пахло антисептическими салфетками и уколами, отвлекая Луизу, рассказывая ей о том, для чего были там другие дети.

— Этот мальчик? — сказала ее мать, указывая на шестилетнего мальчика, ковыряющего в носу. — Он так часто ковырял в носу, что теперь он может чувствовать только свои отпечатки пальцев. Ему делают пересадку носа. А тот, что жует мамину ленту для обуви? Им случайно заменили его мозг на собачий. А маленькая девочка? Она ела семена яблок, и они растут внутри ее живота.

— Она будет в порядке? — спросила Луиза.

— Конечно, — сказала мать. — Яблоки вкусные. Вот почему они здесь. Они хотят, чтобы доктор Ректор посадил апельсины.

Ее мать помнила день рождения каждого, годовщину каждого, первый день на новой работе каждого, срок беременности каждой. Она помнила весь календарь жизни каждого кузена, племянника или церковного знакомого, как будто это была ее работа. Она писала записки, приносила пироги, и Луиза не могла вспомнить ни одного дня рождения, когда бы она не взяла трубку и не услышала голос матери, поющий поздравительную песню.

Всего этого больше нет. Поздравительные открытки по любому случаю, телефонные звонки в каждый день рождения, рождественские бюллетени для сотен людей — ничего этого больше не будет.

У ее матери были мнения. Так много мнений, что иногда Луиза чувствовала, что она задыхается. «Бархатный кролик» был любимой книгой Луизы; никогда не следует выбрасывать ничего, потому что это можно использовать снова; детям не следует носить черное до восемнадцати лет; женщинам не следует стричь волосы коротко до пятидесяти лет; Луиза слишком много работает и должна переехать обратно в Чарльстон; Марк — misunderstood гений, просто ждущий своего часа.