Чтение онлайн

Потому что политика тоже игра, но там чемпион сначала получает миллионы и только потом не отвечает на вопросы. Выиграть выборы — это как выиграть велогонку: теперь это не победа, а верный приговор!

Но ведь и их надо понять, наших бедных народных избранников. Им нелегко. Годами корпеть над книгами, потом годами глотать унижения и птифуры, мучиться изжогой от теплого шампанского, годами перелицовывать костюмы и убеждения — и после всего этого увидеть, как на стадионе восемнадцатилетние мальчишки в коротких штанах зарабатывают колоссальные суммы. Да после такого и взятки брать не хочется!

В безжалостном мире безмолвия мелкая рыбешка в конце концов попадает в банку с решетками на окнах. И уже оттуда глядит, как резвятся ее прежние товарищи акулы, делая вид, что они с ней не знакомы. Они потеряли мир, но будут хранить безмолвие. На память.

К счастью, телевидение бдит. Оно изобретает игры, в которых ради победы нужно стучать, врать, разоблачать и предавать… А поскольку для телезрителя вся жизнь — игра, он будет считать нормальным, что в политике тоже связующим является «слабое звено».

Телезрителю все по барабану.

Мозг сортирует, желудок размягчает и переваривает. Поддерживая смешение жанров, телевидение превращает мозг человека в пищевод. Телезритель голоден, но вкуса не разбирает. Он съест что угодно, лишь бы жевать.

Он одинок? Влезает в личную жизнь звезд, и вот уже у него друзья. Ему страшно? Наварро и Жюли Леско не дремлют, он может спать спокойно. Он в ярости? Он сорвет свою злость вместе с Рембо, либидо потешит с дежурной секс-дивой, а амбиции — с телезвездами, которые растут как грибы.

Машина по превращению пупка в пуп земли поработала на славу: у зрителя выветрились мозги.

Опасная штука — проветривать мозги. Не всякого можно допустить к такому делу.

Аверти, наверно, это знал. Может, он что-то и мог напутать, но никогда не смешивал черт-те что с неизвестно чем.

Мне нравится все. Но культура — не развлечение, спорт — не жизнь, политика — не телеигра.

Если втоптать в грязь слово «культура», то первый попавшийся Месье сможет убедить нас, что мания величия и любовь к музыке — это одно и то же.

Если втоптать в грязь слово «политика», как тогда назвать того, кто просто хотел бы поразмыслить над тем, «как нам всем вместе быть счастливее»?

Пока страшнее пропустить старт забега на сто метров, чем получение чемодана денег в городской ратуше, все возможно.

Все.

И не исключено, что в следующий раз мерзкое чудище не остановится на втором туре.

В моей богатой коллекции самых страшных и самых смешных историй почетное место занимают пьесы Мрожека, которые я играл вместе с Ивом Робером.

Он выбрал меня в партнеры на прослушивании, еще не зная, что партнерами мы станем на долгие годы. В то время он был уже кинозвездой первой величины, известнейшим театральным актером и кинорежиссером, чьи фильмы пользовались успехом. Я был всего лишь молодым артистом и панически боялся забыть текст. Впрочем, я и сейчас этого боюсь, от этого страха избавиться невозможно. Разница между маститым актером, таким, как Ив, и дебютантом вроде меня заключается в умении выходить из положения.

Я, если забываю текст, то поступаю очень просто: встаю столбом и цепенею, обращаюсь в статую, в каменную глыбу, истекающую крупными каплями пота, в фонтан пота, в водопад, в то время как ладони мои дергаются в неодолимых конвульсиях, постепенно поднимающихся до самых плеч, а я при этом смотрю на партнера круглыми, выпученными, стеклянными глазами, без единого проблеска той живости и остроумия, благодаря которым я стал известен, а рот мой открывается и закрывается в попытке глотнуть воздух и испустить вопль о помощи, но ему не суждено вырваться наружу.

Естественно, данный способ имеет ряд мелких недостатков: я не только подставляю партнеров, но вдобавок это замечают все в зале. Слышно, как с ряда на ряд разносится шепот: «Текст забыл, текст забыл…» И пока этот слух облетает зрительный зал, я медленно и мучительно выкарабкиваюсь из провала в памяти, в моей голове раздается хлопок — а если хлопают, я всегда выхожу.

Странно, но Ив реагировал совершенно иначе. Во всяком случае, я узнал это в день премьеры — не стоит и говорить, что премьера была не какая-нибудь, а ужасно важная, — но так уж вышло, что провал в памяти случился у него. Не стоит и говорить, что у него был не просто провал, а ужасный провал.

Лучше все же рассказать…

Сначала я вижу, как он спокойно подходит ко мне. Его лицо безмятежно, возможно, даже озарено легкой улыбкой. Видя такое присутствие духа, ни я, ни зрители не можем и вообразить, что с ним что-то не в порядке: мы воспринимаем его вдохновенное молчание как актерскую паузу — значительную, напряженную… И тут он, поравнявшись со мной, сильно жмет мне руку и шепчет: «Говори ты».

И на моих глазах он легко, как птичка, пересекает сцену в обратном направлении, занимает исходное место и делает вид, что ждет моего ответа — с огромным вниманием… и даже некоторой долей нетерпения!

Мне говорить? Мне? Но что ж я-то могу ответить на вопрос, который он не задал? Если я скажу свою реплику без его реплики, публика ничего не поймет! Значит, мне надо вставить его реплику… Что ж там у него была за реплика? Может, удастся вычислить ее методом дедукции, исходя из моей реплики… А кстати, что ж за реплика была у меня? И — хлоп! Провал в памяти!

С пол-оборота адская машина начинает работу: паралич, открытый рот, пот, судорожные движения рук — все по полной программе! По залу немедленно прокатывается дрожь: «А молоденький-то текст забыл!»

И пока я экипируюсь для радостного погружения в глубины текста, другими словами, пока я лезу в свой провал, мой Ив, откровенно веселясь, подхватывает текст… двумя страницами дальше!

Он не только не стал ломать голову над репликой, он перемахнул через два десятка реплик с той снисходительной самоуверенностью, с какой пляжные инструкторы-спасатели, вытащив утопленника, говорят вдове или сироте: «Не благодарите. Я всего лишь выполнил свой долг». И весь зал как один человек единым вздохом облегчения благодарит его за то, что он спас мою шкуру.