Чтение онлайн

украшают и любуются;

чаще причесывают;

чаще целуют.

Уже этого короткого списка достаточно, чтобы увидеть: некоторые дети находятся в привилегированном положении. Парадоксально, но, несмотря на то что традиционные предпочтения взрослых на стороне мальчиков и родители радуются больше рождению именно мальчика, девочкам достается больше родительской нежности и тепла.

Нерешенность вопроса о том, как нужно учитывать различия в поведении полов, проявляется в готовности возвращать раздельное образование. Не все понимают, что раздельное образование – это всегда религиозное воспитание. Оно опирается на представления о самой высокой миссии будущих мужчин и женщин (женщин – рожать, мужчин – воевать), которые характерны для традиционных обществ. В США до сих пор много католических школ, о которых сложилась репутация добротных образовательных учреждений. Кадетские корпуса, нахимовские училища в России – тоже дань традиции и школа закалки характера юноши. Большинство юношей не поступают на службу в армию, а предпочитают светские профессии, включая творческие, то есть те, которые требуют не столько дисциплины, сколько личной инициативы.

Раздельное обучение дает молодым людям опыт аскезы, отказа. В условиях общества тотального потребления это становится все более ценным навыком выживания. При раздельном религиозном образовании ребятам не угрожает ранний секс, беременность, наркотики. Одна из задач раздельного образования – снизить влияние улицы. Например, в московской средней школе № 1115 раздельное образование практикуют только в старших классах, когда подростковые группы становятся разнополыми, а интерес девочек и мальчиков друг к другу стимулирует рисковое, иногда криминальное поведение.

Есть данные британских исследователей о том, что и успеваемость в раздельных школах выше, чем в обычных, но касается это в основном мальчиков! Такой эффект легко объясним: отсутствует давление женских стандартов обучения, носителями которых всегда были учителя– женщины. За счет этого снижается и конкуренция внутри класса. Если следовать этой логике, то девочки должны учиться хуже, демонстрировать более низкие результаты, чем мальчики, именно в условиях раздельного образования. Однако этого не происходит, поскольку увеличивается конкуренция внутри групп девочек. Я прихожу к выводу о том, что носителями конкурентных отношений между полами являются женщины– педагоги и ученицы. Возможно, в этом проявляется консерватизм женщин, ощущение потенциальной жертвы, неуверенность в собственных силах, отсутствие заказа на женские качества. Отношения между мужчинами и мальчиками в большей мере строятся на принципах солидарности. В конце концов, некритическое принятие инициативы своего товарища в подростковых группировках – это тоже проявление установки на «солидарность».

Слабой стороной раздельного образования является его несоответствие запросам современной жизни, которая проповедует стиль унисекс.

Я думаю, стратегия воспитания сегодняшних мальчиков и девочек должна строиться на двух принципах:

Мы не мешаем детям в выборе видов активности только на том основании, что «так не поступают девочки!» или «настоящий мужчина так не сделал бы!».

Пол – это не приговор. Пол – это возможность!

У любого ребенка должна быть сформирована мотивация к самому широкому обучению. Нет ничего такого, чему не научился бы человек, вне зависимости, мужчина он или женщина. Пол – это фактор индивидуализации, а не типизации. «Мой выбор обусловлен не только принадлежностью к половозрастной группе, но и моими особенностями – тем, чего именно Я хочу, что именно Я могу и умею делать!»

Игра в классической психологии считается ведущей деятельностью в дошкольном возрасте. Среди прочих сюжетно-ролевые совместные игры – последний этап перед началом систематического «всамделишного» обучения. Уже не игры в школу, а посещение настоящего учебного заведения, не игры в войнушку, а серьезные конкурентные отношения с одноклассниками… Так было совсем недавно… Последние исследования и наблюдения показывают, что игры не заканчиваются в дошкольном возрасте, а те, в которые играют дошкольники, вовсе не являются ни сюжетными, ни ролевыми, ни тем более полоролевыми…

Куда уходит детство? Часть психологов утверждает, что старые подходы к периодизациям детского развития устарели. Современный человек инфантилен до поздней зрелости, это реакция на его адаптацию к быстрым изменениям. Только проявляя любопытство и дружелюбие ко всему новому, отказываясь от долгосрочных обязательств и приверженности стереотипам и традициям, он может развивать свою карьеру, поддерживать статус, психическое и физическое здоровье.

Как всегда, модернистам яростно противостоят консерваторы и реакционеры. Консерваторы считают, что в воспитании детей нужно придерживаться классической основы, использовать игру для развития таких важных способностей, как воображение и эмпатия, сопереживание другому. Реакционеры настроены бороться с отклонением от всегда вечных, с их точки зрения, психологических и педагогических норм. Они в первых рядах борьбы с телевидением – источником опасных примеров для подражания для маленьких зрителей. Причины проблем развития, дезадаптации современного ребенка видятся в небрежении к образовательным и воспитательным традициям. Инфантилизм рассматривается как следствие социальной болезни, а окончание юности обозначается 18–20, максимум 22 годами. Это несмотря на то, что сценарии социализации изменились, и вчерашние дети начинают зарабатывать едва ли не в возрасте 4 лет: в кино, на подиумах, на улицах в «роли» попрошаек.

Третья гипотеза состоит в том, что «детство исчезло». Дети так рано начинают осваивать технологический мир, что уже в 6–7 лет информированы не хуже своих родителей. Так называемый эффект индиго, раннего познавательного развития, делает бессмысленным выделение возрастных границ. Мир больше не раскрывается перед детьми постепенно, как это было в эпоху культуры чтения. Агрессивное и внезапное возникновение телевидения в жизни ребенка ставит в сомнительное положение его родителей, провоцирует недоверие к тому, о чем говорят взрослые. Изменился сам процесс восприятия мира и идентификации с другими. Жизнь стала провоцировать детей играть по-другому…

В связи с быстрым развитием новых технологий, прежде всего телевидения, исследования, которые проводились мной на базе Института психологии РАН начиная с 90-х годов, показали, что структура игры у детей не прогрессирует по этапам, от предметно-манипулятивных, аутичных игр к совместным ролевым, а регрессирует и, можно сказать, рассыпается на глазах… Произвели лишь одну замену – вместо сюжета известной сказки вроде «Красной Шапочки» или «Репки» детям показали телеверсию сказки «Снежная королева» (фильм Геннадия Казанского, «Снежная королева», «Ленфильм», 1966). Детям раньше читали эту сказку, но телеверсия воспринималась ими как нечто особенное. Если литературная версия – это жесткая последовательность сюжетных ходов, подчиненных авторской логике, то кино – это цепь ярких эпизодов, каждый из которых воспринимался детьми самостоятельно. Если в книге все амплуа точно обозначены и видно, кто враг, кто друг, то в кино симпатию может вызывать обаятельный разбойник или юная разбойница, а сама Снежная королева оценена как «очень красивая».

Когда мы читаем сказку детям, то успеваем сформировать у них установки и стереотипы. Фильм – провокатор произвола! Дошкольники 5–6 лет, у которых были уже сформированы навыки совместной полоролевой игры, начинали выхватывать друг у друга персонажей, наобум вспоминали реплики и разыгрывали понравившийся им эпизод вне зависимости от его значения в сюжете. Поскольку авторская позиция в кино скрыта за кадром, дети вели себя экспансивно, настаивая на своем праве «начинать и выигрывать». Мы видели, что им не удается ни о чем договориться. С уровня совместной игры они скатывались на уровень аутичных ролевых игр (игра в одном физическом пространстве, рядом, не обращая внимания на действия друг друга). И это в лучшем случае! В худшем каждый из них предпринимал попытки подчинить другого, заставить его действовать по своему плану или выталкивал с игрового пространства. Игра концентрировалась вокруг внешних визуальных эффектов.

Мы говорим не о сюжетном, а о клиповом мышлении у детей и подростков, подразумевая именно эту особенность игры воображения юного зрителя скользить от одного яркого образа к другому.

Отсутствие четко артикулированного сюжета и расстановки акцентов в кино, в отличие от книги, конечно, провоцирует зрительные фантазии, увеличивает поводы для конфликтов и, как следствие, повышает уровень напряженности и агрессии у детей. Кино оказывается более сильным стрессором, чем литература. Дети, которые выросли на книжках, плохо справляются с массовой видеокультурой. Она их шокирует, ставит под сомнения старый опыт категоризации событий и оценок персонажей, повышает неуверенность в себе и, соответственно, повышает невротизацию личности ребенка. Если ребенка научили осмыслять события, рассматривать их с точки зрения причинно-следственных связей, то он пасует перед видеорядом, который существует сам по себе, как произвол автора, и «равнодушен» к устоявшимся в жизни связям, нормам, стереотипам. Картина может быть бессмысленной, но яркой.

Значит ли это, что телевизионные и компьютерные миры разрушают детскую психику, или это детская психика адаптируется к новым формам жизни? Что считать нормой: то, что обозначено в классических учебниках по психологии, или то, что чаще всего мы встречаем в жизни? Способствуют ли современные игровые практики адаптации или, напротив, дезориентируют детей начиная с дошкольного возраста? На эти вопросы, скорее всего, ответят сами дети, когда вырастут и кто-то из них начнет проводить исследования. Игра сегодня – это самая привлекательная практика для детей и взрослых. Возможно, человечество недооценивало ее возможности? Или просто у нас до сих пор не было времени на игры, а игра – это проявление творческой свободы, так необходимой в эпоху интенсификации обучения, работы, семейной жизни, дружеских и любовных отношений. Игра – это активная альтернатива обязательствам и жестким предписаниям. Потому что есть и пассивная – наркотики, алкоголь, сон…